Крик, который уже вот-вот должен был вырваться наружу, застрял в горле. Замерев на месте, Ёнён не могла оторвать взгляда от незнакомца. Вокруг было темно, а кепка отбрасывала тень на его лицо. Ёнён, кажется, поняла смысл не сказанных им слов: «Я просто уйду».

Ёнён никак не могла объяснить причины такого поведения Санми. Как бы она ни напрягала память — ничего. Прошло уже столько времени, что-то должно всплыть в голове. Хотя бы одно воспоминание. Только одно.

Для Ёнён все случилось словно месяц назад, она отчетливо помнила те дни. Но тогда она не осознавала, что между ними что-то произошло. Она считала это естественным. Но теперь, вспоминая о тех днях, Ёнён поняла, как все странно изменилось. Когда они стали меньше общаться друг с другом?

И без того холодные руки еще больше окоченели. Не обращая на это внимания, она руками потянулась к полу. Ноги тоже бессильно спустились с кровати. В теле не осталось мышц, руки и ноги ужасно дрожали. Казалось, она вот-вот упадет.

Меня спрашивают: как ты туда попала? – Точно так же, как соскользнуть в объятия параллельной вселенной. Их столько вокруг нас: мир преступников, мир не полностью дееспособных, мир умирающих, а может быть – и мир мертвых.

Мой голод, моя жажда, мое одиночество, моя скука и мой страх были тем арсеналом с оружием, к которому я обращалась против собственного страшного врага: окружающего мира.

Один из моих учителей назвал меня нигилисткой. Тем самым он желал меня уколоть, только я восприняла это в качестве комплимента.

Собственно говоря, даже не известно, то ли это больница специализировалась на поэтах и музыкантах, то ли сами поэты с музыкантами специализировались на шизанутости.

– Ты почти два года просидела в сумасшедшем доме? А что с тобой было не так? Перевод: ему хочется узнать все подробности безумия, дабы удостовериться, что сам еще не шизанутый.

Улыбнись, и весь мир засмеется с тобою, заплачь, и плакать будешь только ты сама.

Несколько рук нырнули в полынью за ухнувшими туда капитаном и начальником экспедиции, ухватили их за тулупы, потащили прочь от края льдины, где корчился и скрипел, лопался и тонул «Челюскин».

Раздался чудовищный скрежет – такого по силе еще не слыхали: «Челюскин» осел еще глубже. На нем оставались трое: как и положено – капитан с начальником экспедиции сходили с тонущего корабля последними; Могилевич пересадил последнюю коробку... Все трое стояли вплотную к борту, осталось только перекинуть ноги и прыгать…

Воронин был на капитанском мостике. Он взглянул на часы, молнией пронеслась мысль: «13-е число – черная дата. 13.30 – это конец». На протяжении всех этих недель, пока «Челюскин» стоял без движения, он каждый день спускался на лед, обходил его кругом. Сегодня утром заметил трещину в корпусе корабля и уже не строил иллюзий.

У Доротеи Василевской положение было еще более рискованным – в плавание она отправилась беременной. На борт в Ленинграде Василевская садилась с семимесячным животом, нынче дотаивали последние дни срока.

Увы, любовь парохода к Воронину не была взаимной. Владимир Иванович до самого Копенгагена изучал судно и отписывал Шмидту все новые бумаги: корпус парохода недостаточно усилен, имеет обычную форму, это не ледокол, у настоящего ледокола корпус яйцевидной формы, при сжатии льдами его выталкивает на поверхность.

Разгоравшийся пожар было видно издалека. Промов сразу определил – горит квартира девчонок, точнее тот самый дом, где они поселились.

Сычев сдавил ее горло свободной рукой. Задыхаясь, Вика лихорадочно зашарила судорожно сжатыми пальцами по его телу и смогла нащупать кобуру. В глазах уже темнело, воздуха критически не хватало, но ей удалось произвести выстрел, грянувший на весь лес.

Вика легла, раскинув руки и таращась в потрескавшийся потолок. Она почти физически ощущала, что поблизости спрятано тело, она чувствовала биение его сердца, слышала бегущую по сосудам кровь, видела расширявшиеся от боли зрачки…

– Выпустите! Выпустите нас! Вика убрала трубку от уха, в страхе на нее покосилась и с усилием напомнила себе, что является взрослым здравомыслящим человеком, которого не напугать каким-то розыгрышем.

Крики Жени перешли в судорожные рыдания, испуганные восклицания других соседей множились с каждой минутой, где-то вдалеке уже виднелись красно-синие отсветы – очевидно, пожаловали экстренные службы. Сомнений быть не могло: на этой чертовой улице что-то стряслось. Снова. Как в самых страшных её кошмарах. И как много лет назад.

Вика едва не развернулась, собираясь сбежать, но вовремя поняла, что деваться некуда. Она приблизилась к дивану, встала позади Льва, чтобы чувствовать себя защищенной, и окинула хорошенькую блондинку лет тридцати непонимающим взглядом.

Вика заметила свое отражение в тусклом, потрескавшемся зеркале в страхе вздрогнула. Бледное лицо, тени под глазами, ярко-красное платье… В фильме ужасов ей самое место. Или в доме ужасов.

Мир в глазах трещал, вибрировал, собирался рассыпаться. Михаил прекратил без пользы наносить удары, стал извиваться, резким движением бедер сбросил с себя «наездника». Но тот лез с каким-то извращенным упорством, бросился, выставив колено для упора, занес кулак.

Загремели выстрелы. Михаил метнулся к стене, и вовремя, возник еще один – с пистолетом на вытянутой руке. Кольцов ударил кочергой сверху вниз по предплечью. Движение инстинктивное, хотя и не помнил, чтобы обзаводился такими инстинктами.

Марта увидела женщину, лежавшую, подогнув колени, неестественно вывернув голову. Не молодая, с сединой в волосах, одетая в кофту и серую юбку. Крови не было, но пожилая особа определенно была мертва.

Мимо, на расстоянии не больше метра, проходил багажный вагон – без окон и почти без дверей. Клаус ухватился за край бетонного покрытия, мелькнули глаза, объятые ужасом. Он не удержался, пальцы разжались, оборвался душераздирающий крик.

Марта сделала недовольную гримасу, убрала пистолет в карман. Машинисту предстала странная картина: женщина в позе статуи, а перед ней мужчина на коленях. Словно делал предложение руки и сердца.

Момент передачи свертка иностранному гражданину был зафиксирован фотокамерой. Сотрудник даже подслушал часть беседы. Робинсон говорил с акцентом, но понятно: «передайте своему куратору, что нужно поменять место встречи – мы им пользовались уже дюжину раз, это становится опасно.

Но бой – это еще не самое опасное и нежеланное событие. Гораздо страшнее будет, если кто-то из группы окажется раненным. Бросить раненого нельзя, пристроить к каким-нибудь добросердечным людям тоже. Какие уж там добросердечные люди? Здесь Германия, здесь живут немцы.

Хозяин ресторана «Золотой голубь» пан Мирончак был сломлен, напуган и подавлен. А с такого человека, как гласит народная мудрость, хоть веревки вей. А уж разговорить сломленного человека и выудить у него всевозможные сведения – дело совсем простое.

– Не балуй, красавица! – произнес солдат, отнимая у дамочки пистолет. Мажарин и Мартынок тем временем обыскали связанных мужчин. У официанта они не нашли ничего, а вот в кармане другого мужчины был пистолет – «Вальтер».

Внезапность – очень действенное оружие. Никто из троих не успел оказать никакого сопротивления. Двумя ударами официант и другой мужчина были повержены, Мажарин и Мартынок скрутили им руки. Дама испуганно вскрикнула, вскочила, хотела выбежать из номера, но солдаты перегородили ей дорогу.

Вскоре где-то в глубине сарая бабахнул глухой взрыв – это Мартынок или, может, Чаус кинули гранаты. Из сарая раздался чей-то сдавленный крик, и вслед за ним застрочил автомат длинной, почти нескончаемой очередью. Ухнул еще один гранатный взрыв, и все стихло.

После первых очередей два или три тела – это было понятно по характерным звукам – свалились на землю. Кто-то – это, опять же, было понятно по звукам – опрометью бросился в сарай и захлопнул за собой тяжелую дверь, которая взвизгнула несмазанными петлями, и этот визг был громче всех выстрелов.

Алисса откинулась на спинку дивана, ощущая, как нарастает в груди хорошо знакомое напряжение, и повторяя про себя мантру, которая преследовала ее почти тридцать шесть лет. «Тебе было всего девять, это не твоя вина». Но старые раны уже открылись, шрамы разошлись, и она погрузилась обратно в тот день, который навсегда изменил ее жизнь.

Стиснув зубы, Эван боролся с эмоциями, перечитывая две статьи, которые ему удалось найти, и тряся головой. Сдвинув брови к переносице, он почесал лоб, пока в мозгу проносились обрывочные воспоминания. Два маленьких мальчика, прижимающиеся друг к другу. Пол – на кухне? – и повсюду кровь. Боль, как много боли!

– Законы о соблюдении конфиденциальности существуют не просто так, поэтому, если вы волшебным образом не обзавелись разрешением семьи неопознанной женщины, вам тут нечего делать, – сказала доктор холодно, повернувшись, наконец, к ним лицом. Алисса открыла рот, чтобы возразить, но та подняла вверх руку: – Послушайте, я знаю, что вам нужны ответы – нам всем они нужны.

Удовлетворенный проделанной работой, он набрал снотворное в шприц. Нахмурился, заметив, что его осталось не так много, как он думал, – а последний заказ еще не прибыл. Покачал головой. Ладно, не страшно. Оставшегося хватит – в этом он был уверен. К тому же теперь, когда он знал, что делать, ему не терпелось начать.

Ходили слухи, что жена Хэла, доведенная до предела его депрессией, однажды сама протянула ему табельный револьвер и сказала, что очень его любит, но он теперь просто существует, а не живет. В слезах, она говорила, как жалеет, что именно ему выпало такое – им всем. Сказала, что не желает ему смерти – никто бы не пожелал, – но не может больше видеть его в подобном состоянии. Пусть Хэл делает выбор.

Последние две, которых он выбрал, принесли ему сплошное разочарование своими бесконечными рыданиями и ложью. Дрессируя их, он истратил последнее терпение, и избавиться от них пришлось раньше, чем было запланировано – возможно, именно по этой причине в последние две недели желание найти настоящую взыграло в нем с новой силой и одолевало так настойчиво, что едва не свело с ума.

«Хустов в любой момент может сорваться с катушек, кинуться в бега или попытаться сдаться американским властям. Вот тогда точно хлебнешь проблем. Выходит, для Хустова один путь – только в могилу».

В ту же минуту дверь со стороны пассажирского сиденья открылась, Хустова схватили за плечи и вытянули из машины. Двое парней быстро связали его по рукам и ногам, затолкали в рот кляп, завязали платком глаза и куда-то поволокли.

Ухватившись за веревку, он подтянул тело к вентиляционной трубе, забросил в трубу сумку, и начал подниматься сам, когда услышал, как в прихожей щелкнул замок. «Еще немного, Саша, спокойнее, – уговаривал себя Дубко. – Ты справишься».

Ночная операция прошла успешно. Попав в квартиру Криса Формана через вентиляционную систему, Дубко и Дорохин быстро нашли сейф. Справиться с замком сумели минут за двадцать, внутри оказался пакет, о котором говорил агент Смит.