В дверь уже ломились. Юрген без спешки открыл окно, кряхтя забрался на подоконник и просто шагнул за карниз. Не прыгнул, а обреченно сделал небольшой шажок.

Север достал из кармана набор соединенных между собой железных колец развернул их и надел их на руку. Это оказался складной кастет. - Парень, я оценил твою храбрость. Ты показал, что ты - смелый пацан, но, если мы не договоримся, зубы твои останутся прямо здесь, на дорожке.

Пленник держался уже полчаса. Матвей рассчитывал, что он сдастся раньше. Крюгера обязательно надо было сломать психологически. Удары дубинкой причиняли ему боль, но не причиняли увечий, так - синяки и шишки. В разведке с пленными не церемонятся.

Неожиданно собеседник развернулся и схватил Крюгера за руки, а водитель ловко защелкнул на них наручники. Через мгновенье пленника запихнули в салон, прижали к сиденью, накинули на голову плотный мешок и резко затянули на шее веревку. Позвать на помощь не было никакой возможности.

На месте он успел осмотреться и занять удобную для наблюдения позицию. Минут через пятнадцать появилась фигура. На косяке массивной двери были расположены звонки и фамилии проживающих. В квартире под номером 11 значилось: «М. Крюгер». Идентификация состоялась.

Эти упыри действительно увлекались любительской фотографией. Умирающих, уже мертвых жертв запечатлевали во всех ракурсах. Обнаженные истерзанные тела, кровь, искаженные мукой лица. Вот она, вечная память…

Я запрыгнула на площадку, бросилась к двери. Та сама распахнулась, я ее даже не трогала! Кто-то заступил дорогу, я получила мощную затрещину, от которой брызнули искры из глаз. Меня толкнули, и я покатилась по ступеням с одной лишь мыслью: «Какая же я идиотка!»

Туманов постучал в дверь. Никто не открыл. Не раздумывая, ее взломали – и… несколько озадачились. Посреди гостиной висел в петле гражданин Глазьев. Перевернутая табуретка валялась рядом. Голова покойника свешивалась набок, язык торчал изо рта – словно дразнил напоследок…

Мертвые девочки настолько ярко стояли перед глазами, что впору зажмуриться. Почему? Ведь прошло 17 лет! А детская память такая неустойчивая…

Я смотрела на мертвую Дину Егорову, с головы которой сняли скальп, и остро чувствовала, как возвращается прошлое. Не скажу, что все вспомнилось идеально, но детские тела со снятыми скальпами я увидела.

Зверь перестал выходить на охоту. Почему? Сел в тюрьму, переехал, исправился? И вот проходит семнадцать лет, похищена одиннадцатилетняя девочка, найдет ее обнаженный труп. Она изнасилована, задушена, да еще и скальпирована…

– Как ты, Коля? – спросил я с нешуточным беспокойством. Он снова попробовал улыбнуться, и снова не получилось. Проговорил тихо: – Кончаюсь, командир... – Чего еще надумал! – сказал я тем преувеличенно бодрым тоном, каким обычно говорят с тяжелоранеными, вообще с теми, чьи дела плохи.

Однако в то утро я подхватился в семь с несколькими минутами – сплю чутко, и меня поднял совершенно нехарактерный шум из «зала»: там громко говорили, ходили, по звукам слышно, уже влезши в сапоги, о чем-то, такое впечатление, спорили.

Продолжение последовало незамедлительно. Вернувшись в домик, где мы расквартировались, Гриньша с ходу вызвал Колю Бунчука «поговорить с глазу на глаз». Вид у него был самый недоброжелательный, и мои ребята, прекрасно знавшие об этом любовном треугольнике, решили исподтишка понаблюдать. И точно, Гриньша.

Как это выглядело? Метрах в десяти от меня на высоте примерно в половину человеческого роста над травой кружили огоньки. Именно что огоньки, сами по себе, без всяких фонариков. Сначала мелькнули мысль, что это светлячки – я в детстве в лесу возле нашей деревни их навидался. Но эту мысль, пожалуй, следовало решительно отбросить.

Угоди Фриц противотанковым под башню, ее снесло бы к чертовой матери. Но, как потом выяснилось, стрелял он осколочно-фугасным – что нашлось. Броню не пробило, получилась лишь изрядная вмятина – но вот Рому осколками и взрывной волной буквально разрубило пополам, нижняя половина тела осталась в башне, а верхнюю снесло на земь.

Но откуда они, я и теперь не берусь определить, я никакой не историк, слишком мало все же видел этих картинок и никак не могу сказать с уверенностью, чье именно оружие, чьи доспехи. Их столько было, самых разных, по всему свету. Сущее Средневековье, вот и все, что приходило на ум... Но это была не самая главная диковина. Самая главная – размеры!

...тебе надо осознать и принять то, что произошло. Ты должна внутренне согласиться с тем, что это неизбежное зло и оно часть твоей жизни, но не вся жизнь.

...пытаться забыть – еще больнее. Воспоминания и траур по ушедшим от нас – путь к исцелению.

Знакомые Элин магазины одежды. Только манекены в витринах задрапированы в никабы, как и она сама. Теперь она похожа на них. Единственное отличие – они не продаются. А она – да.

Комната оказалась набита женщинами – все с поникшими головами и с прикрепленными к одежде бейджиками, на которых написан номер. Так далеким планетам не дают имен, только присваивают числовые значения.

- Это нападение на вас и ваш дом – явная выдумка. Полнейшая несуразица. Как нелепица и то, что вашу старшую дочь добивали ножом, ведь она ко времени нанесения ножевых ранений была уже несколько часов мертва, и труп даже успел частично окоченеть…

Собачку откопали. Оказалось, что голова ее раскроена примерно так же, как были разбиты головы детей. Более того, медики, осматривавшие убитую собаку, пришли к заключению, что удары по голове собаки и головам детей нанесены одним и тем же металлическим орудием.

Вопреки укрепившимся подозрениям в ее причастности к убийству мужа, уход из дома подозреваемой отнюдь не убеждает и не подтверждает виновность Нины. Напротив, он доказывает, скорее, ее непричастность к случившемуся.

Щелкунов взял из рук младшего лейтенанта листок бумаги и прочитал вслух: «Прошу в моей смерти никого не винить. Ухожу из жизни добровольно, прощайте. Модест Печорский».

Трое мужчин бережно положили тело Печорского на пол, и Виталий Викторович получил возможность внимательно осмотреть труп. Однако кроме полос, оставшихся после веревочной петли, никаких иных телесных повреждений обнаружено не было.

Это был их сосед Модест Печорский, не столь давно поселившегося в их старом доме. Носки ног Печорского были вытянуты книзу, как будто бы покойник в последний момент попытался опереться об опору, вот только отыскать ее не сумел.

Он уже видел, как Дубко поднимает автомат и целится в центр стола; как через окно в комнату врывается Лепилин и занимает позицию для стрельбы; как через черный ход заходит Дорохин и останавливается на позиции перекрестного обстрела. «Мы поубиваем друг друга, – понимает Богданов. – Мы сами друг друга постреляем».

Удар в висок – и часовой лежит на земле. Богданов не оглядывался, он двигался вперед. Еще три больших прыжка, и он у крыльца. Там двое часовых, но к Богданову на помощь спешит Дубко.

В сердцах он ударил ногой по ножке стола, документы веером рассыпались по полу. К ногам полковника опустился небольшой глянцевый снимок. Со снимка на него смотрели трое мужчин. В камуфляжной форме, молодые и веселые, они обнимали друг друга за плечи и казались счастливыми.

«Я не убийца! Нет, я не убийца!» Эта мысль заставила мужчину сбросить оцепенение. Превозмогая боль в груди, он начал пробираться к центру вагона, туда, где на оторванном поручне висело тело парнишки.

Дым, заполнивший вагон, постепенно выходил сквозь разбитые окна. Стекла были повсюду: на полу, на телах, лежащих грудой в проходе, на сиденьях. Они запутались в волосах симпатичной брюнетки, впились в лицо седенькой старушки, сидящей прямо на груди грузного мужчины.

Парнишка успел продвинуться на два корпуса вперед, когда позади него прогремел взрыв. Мощная взрывная волна отбросила его в сторону, он ударился головой о поручень и потерял сознание. А за его спиной творилось что-то невообразимое. Крики, стоны, плач…

Так мы просидели часов до десяти и разошлись по комнатам. Но поспать толком не удалось. К часу приехала молодежь и нас разбудили. Около двух мы уже были на яхте. Капитан сказал, что, если мы хотим приплыть в Ашдод к пяти вечера, то выйти нам надо не позднее двух ночи. Вот и все посещение Крита.

Майор Бараш открыл дверь и шагнул на склад. В центре комнаты на расстеленном брезенте все еще лежало обезглавленное тело. Увидев его Дана вздрогнула и закрыла лицо руками. Впрочем, в следующий момент она отвела ладони от лица. Не хватало, чтобы этот кучерявый майор принял ее за изнеженную дамочку, не способную держать себя в руках.

Хотя, честно говоря, упасть за борт с этой яхты, по словам майора, крайне сложно. Высота фальшборта метр тридцать семь сантиметров, - он поднял руку над полом, остановил ее выше линии стола и взглянул на Дану. – Примерно так. Выпасть случайно почти невозможно. Погода во время всего плавания была тихая. Ни дождя, ни ветра.

Когда я зашел к ней в каюту, света не было. Я решил проверить предохранители, спустился в трюм, но все предохранители были в полном порядке. Когда я вернулся в каюту княгини, там уже горел свет. Как я понял из слов княгини, свет включился сразу, как только я вышел.

Моторист Логан Давенпорт решил не ложиться спать, несмотря на то, что помощник капитана отпустил его из ходовой рубки только в начале третьего ночи. Во-первых, он понимал, что после последних событий, на яхте «Мария» заснуть ему вряд ли удастся. А, во-вторых, сон после восьмичасовой вахты – это обыденное и спокойное течение жизни.

Девушка опустилась на крайний в ряду шезлонг и развернула на коленях книгу. Вера покосилась на обложку. «Иммензее» Теодора Шторма. Она перевела взгляд на Машу и выпятила вперед нижнюю губу. Вот, дескать, какие книги читает нынешняя молодежь. Тамир помог жене устроиться на шезлонге поудобнее и сел рядом.

Боль не проходила, но уже не так душила. Ноги слушались. Майор скатился вниз, используя лишь силу гравитации, вывалился на улицу. Еще одна картина маслом: Гриша Вишневский сидел на бетонном бортике, держался за голову. Кровь сочилась из-под пальцев.

Иностранный шпион был падок на сюрпризы. Вместо того, чтобы лететь вниз, он спрятался за косяком, и когда на лестницу выбежал Москвин, выставил ногу. Вадим не удержался и с грохотом покатился по ступеням.

Атакующий пытался дотянуться ножом до противника, бил по воздуху. Михаил ударил его по руке – нож отлетел в сторону, упал где-то на газоне. Следующий удар, прямой и сокрушающий, свернул хулигану челюсть.

Питекантроп полез к Ирине. Михаил с силой вывернул ему руку – да так, что обоих закружило, и что-то хрустнуло у противника в плечевой сумке. Он завизжал, как недорезанный поросенок, едва не потерял сознание от ужасающей боли.

Тяжелый удар обрушился на голову. Такое ощущение, что обвалилась крыша. Сознание шатнулось, но пропало не сразу. Рядом кто-то дышал – тяжело, с надрывом. Второго удара не последовало, хватило одного. Сознание заволок туман, майор уже не помнил, как падал…

Все это было глупо, но он уже не контролировал себя. Вбежал в дом, повернул «собачку» замка и прислонился к стене. Липкий страх расползался по коже, невидимая удавка сдавила горло.

Машинист не мог их видеть, но на всякий случай подавал сигнал убираться с дороги. Дрожь рельсов передавалась на корпус машины, она вибрировала все сильнее. Яковлев, выругавшись, выстрелил.

Человек лежал головой к выходу из подъезда, вверх затылком, руки выброшены вперед, ноги на ступеньках. Как будто шел себе спокойно – и вдруг разглядел в темноте что-то интересное, наклонился глянуть, да и загремел вниз всеми костями.

Потирая пониже спины – все-таки довольно сильно ударилась, – она осторожно поднялась, пошарила руками в темноте, нащупывая перила или стену, хоть какую опору. Наткнулась на плотную ткань, хлястик – и, наконец, прямо руками влезла во что-то липкое, вязкое, мокрое...

Тускло поблескивали защелки помочей. Рукава рубахи были ровненько, тщательно подвернуты до локтей, обе руки чинно, покойно лежали вдоль тела, ладонями вверх. На запястьях зияли две глубокие раны – изначально тонкие, теперь расползшиеся, с набухшими, пористыми краями разошедшейся плоти.

И в этой красоте откинув голову, уронив челюсть и выставив кадык, лежал мертвец. Бледная до синевы кожа, на которой курьезно выделяется темная бородавка на крыле носа, провалившиеся глазницы, острота черт – все говорило о том, что «скорая» тут не нужна.