Бывают положения, из которых извлекают выгоду только люди с запятнанной репутацией.

Марсельеза заполнила небо, — как будто гиганты дули в исполинские трубы, и песня трепетала, звенела медью, перелетая от края до края долины.

Крестьянин, сознав необходимость образования, становится свирепо расчётлив.

— Когда тебе очень одиноко, надо просто взять кого-то за руку…

Бывает же так, что любовь вихрем врывается в жизнь, в которой и места-то для нее нет. И что потом делать? Бежать? Прятаться? А если она догоняет? Если находит, даже в самом потаенном месте? Как тогда?..

И помни: если в тебя никто не верит, это полная чушь! Знаешь почему? Потому что у тебя есть я.

— Я не дам тебя в обиду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

— С чего ты взял, что нужен мне? — Я так хочу.

— У каждой девушки должен быть свой личный злодей и спаситель.

Пообещал себе — если она меня выберет, несмотря на всю боль, что я ей причинил, разобьюсь в лепешку, но сделаю ее самой счастливой!

Иногда достаточно одного человека, чтобы оттаяло там, где всегда был арктический холод.

Я всегда на шаг впереди и знаю, что на уме у этой неприступной королевы Антарктики. У нее нет шансов. Моя и точка.

Что делает идеал прекрасным? Его недосягаемость. Говорят, боги смеются, когда люди получают то, что хотят.

Еще ни к одной девушке я не испытывал подобных чувств. Влюбился? Нет! Влюбляются слабаки. Я был одержим ею.

Если описать Дашку одним словом — она просто нереальная. Мне хотелось украсть ее и охранять ото всех. Охранять. Охранять…

— Значит, одному брату власть, слава и почет, а другому ничего? — усмехнулась я. — Вместе со славой идет и ответственность. И борьба. — С кем? — Со Змеем внутри себя.

— Если бы я ему нравилась, он не пытался бы меня убить! — гневно бросила я, сжимая кулаки. — Он ничего не делает просто так, Суженая Лютого Змея. Твой суженый хладнокровен и умен. Если он поранил тебя, то знал, что сможет залечить раны.

Мы все обязательно должны быть нужными, должны дарить кому-то любовь, заботиться, делить с родными радость и горе, иначе мы угасаем.

— Аркан — это орудие, созданное для единственной цели, — тихо произнес князь, и в его голосе звучала сдержанная ярость. — Он вытягивает из человека душу. Все, что делает тебя собой — твои мысли, чувства, силу, — аркан превращает либо в оружие, либо в источник силы для того, кто им владеет.

— Воспитывать силой и страхом — плохая идея! — громко сказала я, чтобы все слышали. — Лучше добротой, терпением и любовью!

— Хочу домой, конечно! Дома тепло и сухо, и стиральная машина, и интернет, а еще хорошая работа, — стала размышлять я вслух. — Дома… — Так тебя никто не ждет там? — Ну как не ждет, подруги, мама! Маникюрщица Света, еще я песика подкармливаю у заправки…

Это же твое будущее. Я не смею тебя держать. И не хочу, чтобы из-за меня ты ломал свое будущее, но… я так не хочу расставаться с тобой. Я хочу, чтоб ты знал… даже если ты уедешь, я тебя дождусь…

— А можно вопрос? Не очень скромный… — Тебе все можно, — благодушно разрешает он.

Я приказываю себе о нем не думать. Очень стараюсь, но получается плохо. Я тоскую по нему. Каждый день, каждую минуту.

Если тебе нужно уехать — уезжай. Но я буду тебя ждать. И дождусь.

Порой мне кажется, что я не вынесу, если вдруг потеряю его. Не смогу жить, дышать не смогу — так сильно я к нему привязалась. Вросла намертво. И понимаю умом, что так нельзя. Нельзя быть зависимым от другого человека — слова Германа, между прочим. Но я — уже.

Только его любовь наполняет меня жаждой жизни, энергией, теплом, хоть он ни разу ни слова не сказал про свои чувства. Но что это, как не любовь?

— На этот раз тебе удалось перехитрить меня. — На этот раз?! — Я оскорбляюсь и просовываю ногу в приоткрытое окно. — Я всегда на шаг впереди.

Виктория превратилась в навязчивую идею, и чем чаще думал о ней, тем сильней хотел получить согласие.

Коди — вишенка на торте, а я никогда не могла устоять перед сладким.

Кто бы мог подумать, что я буду бояться не фальшивого, а настоящего свидания.

Я не желаю испытывать чувства к девушке, задумавшей мной воспользоваться. Но она манит меня.

Я не посмотрю на него, даже если он будет богом, спустившимся с Олимпа.

Как и положено настоящему философу, Бернар-Анри написал мутную книгу на старофранцузском. Она называется «Les Feuilles Mortes», что значит «Мертвые Листья» (сам он переводил чуть иначе — «Мертвые Листы»). Ударные дискурсмонгеры гордятся знанием этого языка и возводят свою родословную к старофранцузским мыслителям, придумывая себе похожие имена.

Оркский бюрократ сперва десять лет этот язык учит, зато потом он владыка мира. Любую бумагу надо сначала перевести на верхне-среднесибирский, затем заприходовать, получить верхне-среднесибирскую резолюцию от руководства — и только тогда перевести обратно просителям. И если в бумаге хоть одна ошибка, ее могут объявить недействительной.

Пилотаж — сложное искусство, похожее на верховую езду; в моих руках изогнутые рукоятки, а под ступнями — оркские серебряные стремена, купленные вместе с седлом и подключенные к контрольному маниту. Сложными, почти танцевальными движениями ног я управляю «Хеннелорой».

Что делать, всякая эпоха придумывает свои эвфемизмы. В древности комнату счастья называли нужником, потом уборной, потом сортиром, туалетом, ванной и еще как-то — и каждое из этих слов постепенно пропитывалось запахами отхожего места и требовало замены. Вот так же и с принудительным лишением жизни — как его ни окрести, суть происходящего требует частой ротации бирок и ярлыков.

Древний поэт сказал, что любое повествование подобно ткани, растянутой на лезвиях точных прозрений. И если мои прозрения в оркскую душу точны — а они точны, — то в этом не моя заслуга. И даже не заслуга наших сомелье, век за веком создававших так называемую «оркскую культуру», чтобы сделать ее духовный горизонт абсолютно прозрачным для надлежащего надзора и контроля.

Бывают занятия, спасительные в минуту душевной невзгоды. Растерянный ум понимает, что и в какой последовательности делать — и обретает на время покой. Таковы, к примеру, раскладывание пасьянса, стрижка бороды с усами и тибетское медитативное вышивание. Сюда же я отношу и почти забытое ныне искусство сочинения книг.

Она в один миг создала целый мир и окрасила его в разные цвета. Я никогда не видел столько цветов. И впервые чувствовал себя причастным к этому миру.

Самое большое поражение приходит с наступлением рассвета, когда кажется, что ты уже победил. Когда распускаешь крылья и вдруг попадаешь в острые сети. Туда, где умирают бабочки.

Если ты когда-то потерял что-то очень важное, однажды оно вернется к тебе, пусть и не в таком же образе.

Парень с глазами цвета грозового неба — моя ошибка, мой неверный шаг в пропасть. Но в то же время это самый упоительный нелогичный поступок в моей жизни.

Я, как глупый мотылек, вдруг захотела полететь на пламя, которое сожжет дотла, в котором мои крылья превратятся в пепел.

Просто иногда наступают такие моменты, когда человеку нужен человек. Чужое плечо, чьи-то горячие ладони, объятия. Обнимая друг друга, мы пытались излечить неизлечимые раны. Да, чудес не бывает, но в пик всепоглощающего отчаяния кто-то должен быть рядом.

– Этого мы никогда не узнаем, но можем придумать. Три убийства, совершенные в одном и том же месте, в квартире, в короткий промежуток времени, исчисляемый минутами, и при этом три разных орудия и три разных способа. Это похоже на дело рук одного и того же человека, не являющегося профессиональным киллером?

– Получается, никто признания не выбивал, никто никого не выгораживал? – Ну вот опять! – рассмеялась Настя. – Не забывайте: все не то, чем кажется. Все могут ошибаться. И все лгут, одни чаще, другие реже, но лгут все поголовно.

«Что происходит? – думала Настя. – Макки учил всегда различать две картины: то, что мы видим, и то, что происходит на самом деле. Что я вижу? Женщина мило болтает, заполняя пустоту... Нет, не то, не так. Женщина пересказывает мне в подробностях то, что слышала неоднократно от соседки Игоря. Какая-то история, не имеющая ни малейшего отношения ни к ней, ни к Игорю, ни тем паче ко мне.

Ей показалось? Или с ответом что-то не так? Не то он прозвучал с едва уловимой задержкой, не то, напротив, слишком быстро... Но всё объяснимо: безошибочных людей не бывает, даже самые талантливые и феноменально одаренные совершают ошибки и промахи, и писатель Климм наверняка вспомнил сейчас те неверные и неточные оценки, которые он давал людям.

На полу лестничной площадки, возле самой двери их квартиры, лежала роза. Белая, свежая, полураспустившаяся, с сочными упругими лепестками и насыщенно-зелеными листьями. «Опять, – подумала Катя, ощущая, как растет в груди ласковое тепло. – Это уже пятая... Или шестая?»