Сжав ногами мотоцикл, Коган отвел левую руку в сторону и дал короткую очередь по часовому, вторая рука развернулась в правую сторону, к костру, возле которого толпились солдаты... еще одна очередь, крики и стоны.

Жить «Артуру» оставалось минуты. А может быть и меньше. Жаль, что не удалась операция. И еще больше огорчало то, что немцы найдут разбитый баркас и поймут, что не зря он шел в этом фьорде в такую погоду.

Самым распространенным является страх, что вы не справляетесь и не добиваетесь успеха по разным причинам, таким как неуверенность в своих действиях, неуверенность в себе или страх потерять деньги. Все эти страхи оправданны и в некотором роде полезны, если они позволяют нам полностью управлять рисками, изучать все возможные альтернативы и предотвращать ошибки.

Помните, что первый шаг к достижению результатов в жизни — это мечтать о них, затем желать их, хотеть их, планировать, как их достичь, и платить цену за их достижение.

Деньги — это просто катализатор, который работает, усиливая то, кем вы уже являетесь. Они дадут вам больше возможностей, больше свободы, больше выбора, но сами по себе они не могут сделать вас счастливым. Только правильный психологический подход к вещам, к людям, вместе с умением управлять событиями и настроениями, сделает вас счастливым.

Фондовый рынок — это увлекательный сектор, где страх и жадность смешиваются с техническими знаниями. Большинство людей, инвестирующих в фондовый рынок, покупают акции в надежде, что они вырастут. В действительности вы зарабатываете больше денег, когда акции падают, поэтому на финансовом рынке можно продать что-то, что не покупалось.

Откладывание 15% от дохода человека среднего класса мало меняет его образ жизни. Вы скажете: если это так просто, то почему мы все не миллионеры? Настоящая проблема заключается в отсутствии дисциплины и промедлении... и, возможно, потому что никто не думал об этом и не делал расчетов.

Одна из самых интересных систем и самая простая, с моей точки зрения, для принятия решения стать предпринимателем — это сетевой маркетинг, или многоуровневый маркетинг. Это система, основанная на покупке товаров/услуг, продавцами которых мы становимся, в свою очередь, привлекая других продавцов, чтобы зарабатывать на них деньги.

Немец начал хрипеть и извиваться, горло его обдало огнём, глаза покраснели и стали вываливаться из орбит. Он хрипел, кашлял, из ноздрей лились сопли вперемешку со спиртом. Тело бедолаги извивалось как поджаренная на сковороде пиявка.

Луковицкий правой рукой ухватил связанного немца за подбородок, а левой вытащил из-за голенища нож. Немец начал дёргаться, но Луковицкий в считанные секунды разжал рот пленника лезвием ножа. Из пораненных губ и дёсен хлынула кровь.

Немец сумел сбросить захват, ткнул Шпагина кулаком в живот и собирался было закричать, но не успел. Старший сержант Луковицкий подскочил к шустрому немцу и саданул ему ногой в пах.

Подойдя ближе, Зверев внимательно осмотрел светловолосого. Кожа на лице паренька была рассечена в нескольких местах, переносица опухла, через прокушенную губу были видны осколки передних зубов.

На двух старых вытертых стульях сидели худощавый светловолосый парень лет шестнадцати с отекшим от синяков и ссадин лицом и примерно такого же возраста здоровяк с искривлённым от боли лицом.

Коротышка рухнул как подкошенный. Хруст тем временем метнулся к бритоголовому и ударил по коленке носком ботинка. Бритоголовый согнулся, согнул руки и прижал подбородок к груди.

Никакая нация не может достичь процветания, пока она не осознает, что вспахивать землю – столь же достойное занятие, как и написание поэмы.

Я никому не позволю унизить меня настолько, чтобы заставить меня ненавидеть его.

Когда мы сталкиваемся с другим человеком, мы либо помогаем ему, либо мешаем. Третьего не дано: мы либо тянем человека вниз, либо возвышаем его.

– Травма влияет на детей по-разному. Некоторым удается забыть ее, другим – нет. Некоторые живут с этой травмой всю оставшуюся жизнь. Я понимала, что распинаюсь, но не могла остановиться, зная, что пока продолжаю говорить, мы все еще живы.

– Если честно, мне кажется, я проклял себя тем самым первым делом. Все сделал не так. Солгал вам, и из-за этого все мои следующие дела пошли вкривь и вкось. Частным детективом я проработал недолго. Я пожалел о том, что сделал.

Время как будто остановилось. Шум ветра, лошади на соседнем поле, птицы на деревьях… Стало удивительно тихо. – Кто вы? – спросила Шарлотта. – Я Эмили Беннет. Она Кортни Салливан. Кортни подняла руку, чтобы помахать, словно это могло помочь, но Шарлотта, похоже, даже не заметила. Что-то изменилось в ее глазах. Словно кто-то щелкнул выключателем. – Господи, – прошептала она. – Эмили и Кортни.

Как бы мне хотелось, чтобы Грейс неким чудом зачислили в другой класс! В другую школу. Чтобы они с мамой оказались в другом городе. Но все это альтернативные реальности, а в истинной – той, которая скоро станет мрачнее для всех нас – директор Акерман улыбается Грейс в последний раз, потом стучится и тянется к дверной ручке. – Готова? – спрашивает он.

Я оборачиваюсь. В конце коридора спиной ко мне стоит девушка. Ее руки опущены вдоль боков. По запястьям к кончикам пальцев стекает кровь. Алые капли на мгновение замирают в подвешенном состоянии, а затем падают на линолеум. Звук фейерверка – бум! – каждый раз, когда капля крови падает на пол.

Я не хотела обсуждать это с матерью. Ей не нужно знать, что я утратила контакт с большинством людей, с кем училась в школе. Несколько друзей, которые у меня имелись, были из колледжа. Потому что в колледже я смогла заново обрести себя. Я могла вести себя так, будто той девочки, кем я была в средней школе, не существовало. Это облегчило мне жизнь.

«Это или какое-то подобное письмо, возможно, привнесло в маленький узкий мир Хейзел чуточку тщеславия и лести, которые так хорошо знакомы мужчинам и женщинам в стремительной цивилизации городской жизни, — писал он. — Она, бедная деревенская простушка, чья красота представляла реальную опасность, вскоре стала мотыльком перед пламенем, и судьба предназначила ее для огня».

По словам Клеменса, Хейзел, известная своей разборчивостью в вопросах моды, была «одета ненормально, необычно, неестественно, учитывая ее привычки». На ней были три юбки в погоду выше тридцати градусов. На ее одежде нашли шесть английских булавок. Кто-то раздел ее, а потом снова одел, и этот кто-то плохо разбирался в женской одежде.

Репортеры — «сыщики-хокшоу в резиновых сапогах», на языке того времени — вторглись в Сэнд-Лейк и Трой, отслеживая зацепки, проверяя подозреваемых и улики, преследуя всех, кто когда-либо пересекался с загадочной Хейзел Айрин Дрю. Каждое предположение тут же попадало на первую страницу. Оргии в летнем лагере! Женщин удерживали против их воли! Тайные любовники! Греховная беременность!

Журналисты потребовали объяснить, почему он не попытался опознать тело, и он ответил: «Зачем? Вы же говорите, что черты лица нельзя было распознать. Я мог узнать ее только по одежде. Но я так давно не видел Хейзел, что понятия не имею, во что она была одета в этот раз, так что какой в этом прок?» И самое странное — он проигнорировал предложение соседа сообщить сестре, что ее дочь мертва.

Имелись и основания для оптимизма. Убийца был небрежен и далеко не так умен, как он думал. Расположив шляпу и перчатки так, чтобы можно было предположить самоубийство, он никого не обманул — и оставил ключи к личности своей жертвы, возможно, покинув место преступления в спешке.

Плотно сбитый юнец, который помог вытащить тело из пруда, знал мертвую девушку и даже разговаривал с ней в этом самом районе всего пять дней назад, когда она была одета в точно такую же одежду, которая скрывала сейчас ее мертвое тело. И все же он не сказал ни слова.

Если бы он захотел меня поцеловать, мне пришлось бы запрокинуть голову. Это было бы прекрасно. Майлз, наверное, обнял бы меня за талию и притянул к себе, чтобы наши губы соединились, словно две детали головоломки. Вот только они плохо подошли бы друг к другу, потому что эти головоломки явно разные.

Нежность его улыбки пронзила ее сердце, она смотрела на его знакомое лицо, каждая черточка, каждая особенность которого отпечаталась в ее памяти, и понимала, что влюблена в него сильнее, чем когда бы то ни было.

Я заявила, что вряд ли кто-то откликнется или даже поймет, что он пытается сказать своим объявлением. А он с уверенностью ответил, что ненормальные или чокнутые поймут. И оказался прав.

Соседи разговорились и несли предсказуемое: девочки хорошие, слегка бунтующие подростки, какой ужас, такое не должно повториться.

И теперь даже в барах нельзя покурить. Да, известно, что так во всем мире, но ведь бар – место нездоровое, прости Господи.

Внешне они стали похожими, как супружеские пары, живущие вместе десятилетиями, или как те одиночки, что заимствуют выражение «лица» обожаемых домашних питомцев.

Иногда мне кажется, что эти сумасшедшие — не настоящие. Они служат воплощением городского безумия, неким предохранительным клапаном. Не будь их, мы бы поубивали друг друга или умерли бы от стресса.

Мы не были ни худыми, ни истощенными, скорее запуганными, но страх не похож на отчаяние.

Вот странный урок, усвоенный во время пандемии: жизнь может быть спокойной и перед лицом смерти.

Парадокс: я хочу домой, но готова смотреть на земные восходы целую вечность.

Для одинокой женщины в парке после наступления темноты любой район опасен.

Мы знали, чтó грядет, но нам не очень в это верилось, поэтому мы готовились спустя рукава не усердствуя…

Если появится неопровержимое доказательство того, что мы живем внутри симуляции, то правильной реакцией на эту новость должно быть: «Ну и что с того?» Жизнь, прожитая внутри стимуляции, все равно остается жизнью.

Звезды вечно не горят.

Не думаю, что смогу быть в ответе за чужое сердце. Честно говоря, я и со своим-то не справляюсь.

Пространство между нами потеплело и как-то уменьшилось. Не знаю, то ли он придвинулся ко мне, то ли я к нему. Но теперь я стояла перед ним достаточно близко, чтобы ощутить его чистый запах с легкой примесью пота и дерева.

Это могло бы стать моим девизом. Отдать всю кровь до капли ради тех, о ком я заботился. Уже слишком поздно спасать мою мать, и мне остались лишь печаль и злость. Эта злость, так похожая на отцовскую, струилась по венам. Она вспыхнула и продолжала гореть. Мне так хотелось погасить ее совсем, но не получалось. И я мог сделать лишь одно — направить ее на защиту тех, кто в этом нуждался.

Это мое убежище, — думала я во время работы. — И оно спасет меня. Поможет построить будущее, которое будет принадлежать лишь мне. И ничто из сказанного, или несказанного, мамой, не сможет его у меня отобрать.