Стоило ей выйти из машины, как внезапный порыв ветра чуть не сбил ее с ног. Даже с такого расстояния рев волн казался оглушительным. Чувство единения с бушующей стихией странным образом бодрило. Вера направилась к коттеджу и постучала. Ответа не последовало. Она толкнула дверь.

Джо попытался представить эту сцену у себя в голове. Участники устали, к тому же это была их последняя ночь. Джек испортил ужин. У каждого была своя минута славы, и они старались проявить уважение во время чужих выступлений. Затем невысокая женщина среднего возраста начала читать и сразу же завоевала всеобщее внимание. Еще одно проявление странной магии.

Наклонившись, Чарли поставил чашку у порога и пошел вокруг дома. Там открывался вид на море, а в белой палатке на террасе кипела работа. Сквозь нейлон, просвечиваемый солнечными лучами, виднелись медленно двигающиеся тени.

Однако Вера, казалось, была занята чем-то своим. Джо подумал, что ей пришла интересная мысль во время совещания или она заметила, что они упустили что-то важное. Иногда у нее случались внезапные озарения — чаще всего они ни к чему не приводили, но порой поворачивали расследование в неожиданную сторону.

Тело напряглось от страха, а пульс участился. В ее квартиру кто-то влез. В голове промелькнул образ окровавленного тела, скрючившегося в темном углу, наполовину кошмар, наполовину — нет.

На нем был черный пиджак, светлая рубашка непонятного цвета. И почти вся — в крови. Кровь была и на каменном полу, и на стене. Как будто его ударили ножом, но только ножа поблизости видно не было.

Сухарков умер относительно недавно, снег еще стаивал с его лица, оставляя на нем смешанные с кровью капли. Нос распухший после удара, губа разбита, на щеке ссадина, над глазом шишка, не успевшая растечься в синяк, хотя уже и потемневшая.

Промахнись Лика, киллер бы успел нажать на спусковой крючок, а потом бы уже занялся ею. Так что винить ее не в чем. – Это же будет как превышение пределов самообороны? – робко спросила девушка.

Малахов приготовился умереть, но в темноте за его уже почти состоявшимся убийцей мелькнула быстрая тень. Послышался звук удара, что-то хрустнуло, треснуло, хлюпнуло, и бородач стал падать, разжимая руки. Пистолет с глухим стуком упал на асфальт.

Труп нашли метрах в ста от брошенной «Мазды». Течение прибило тело к берегу, там оно зацепилось за корягу. Труп мог бы и не всплыть, хорошо, что Максим обратился за помощью к водолазам.

Широка река, а вода холодная просто жуть. Искать утопленника в таких условиях - дело сложное, а ждать, когда тело всплывет − безнадежное. В холодной воде труп разлагается дольше, чем в теплой, может пройти месяц, а то и больше, прежде чем трупные газы вытолкнут его на поверхность.

Берег низкий, пологий, удобный для купания, возможно, в летнее время это место использовалось как пляж. В двух-трех километрах вверх по реке дымил и шумел горно-обогатительный комбинат, где работала пропавшая Сухаркова.

Девушка подтянула колени к груди и зарыдала. Ей было холодно, ее трясло, голова и легкие горели. Ей хотелось домой. А потом она услышала наводящий ужас звук. То самый свист. Низко, низко, высоко, низко. Если это галлюцинация, то пусть она закончится.

– Ты должна думать только о деле. Если будешь дергаться из-за того, что думает твой редактор, твоя семья, твои друзья… у тебя появится неправильный настрой. Сосредоточься на важном, ладно?

Когда запах благовоний и можжевельника коснулся ноздрей Сесили, она ощутила себя так, будто вознеслась на вершину. Именно об этом они все и молились. Не богу, а горе, прося у нее разрешения подняться на нее, задержаться на нее плече на несколько недель, которые были лишь мгновениями в ее жизни.

– Я принес тебе попить, диди. Всегда помни об обезвоживании. Сесили рассмеялась, устыдившись своей реакции. Она и не подозревала, насколько взвинчена, порадовавшись тому, что Галден сосредоточен на том, чтобы не расплескать чай в чашке, – возможно, он ничего не заметил. – Диди? Но меня зовут Сесили… – Диди на моем языке означает «старшая сестра». Ты на горе. Мы одна семья.

Во дворе она остановилась и подняла лицо к небу. У нее перехватило дыхание, но это не имело никакого отношения к разреженному воздуху. Небо было усыпано звездами, причем она впервые видела, чтобы так густо. А там, впереди, была Манаслу. Ее темная громада выглядела зловещей на фоне сияющего небосвода. Гора доминировала над всем; она тянулась к небесам, и звезды казались короной на ее вершине.

В альпинизме все зависит от удачи – даже то, чтобы добраться до горы.

Ненависть и любовь одна и та же любовница, которая носит разные маски.

Звезды успокаивали меня. Их существование. Знание, что была целая вселенная где-то далеко, такая огромная по сравнению с моим ничтожным существованием.

Нет лучше антидота, чем сам яд.

Мои подарки всегда были пропитаны намерениями, целями и ядом. Они были как грязные и жестокие поцелуи. Смесь страсти и боли.

Никто не принадлежит тебе, как и ты никому. Мы все лишь падшие враги, которые пытаются выжить в этой вселенной.

Она понемногу впускала меня в свое сердце, и я не чувствовал себя вправе слишком резко врываться в ее жизнь. Я хотел, чтобы она мне открылась, но не хотел показаться слишком отчаявшимся — хотя именно таким я и являлся. Больше всего на свете я желал, чтобы она вернулась в мою жизнь, и было очень важно ее не отпугнуть.

Возможно, ты просто ждешь нужного человека. Вот почему у дяди Лэндона нет девушки. Он сказал, что ждет, когда нужный человек вернется в его жизнь. И еще он говорил, что когда-то давно любил девушку, но у них ничего не вышло.

Ты человек, а человеческие чувства никогда не бывают однозначными. Но тот факт, что ты все еще испытываешь к нему привязанность, не означает, что ты снова должна впускать его в свою жизнь.

Меня пугало то, насколько низкая ее самооценка, и я хотела помочь ей обрести уверенность в себе — пусть даже через ее рассказы. Кроме того, мне нравилась ее компания. Она была прекрасным ребенком с разбитым сердцем. Все, в чем она нуждалась, — осознать, что она уже достаточно хороша.

Я не могла и подумать, что однажды полюблю своего заклятого врага. Искренне верила в то, что единственным словом, описывающим наши отношения, было и будет — «ненависть». Но любовь проникла в мою душу, совершенно не заботясь о мнении разума. Единственное, что ее волновало, — то, как мое сердце билось ради Лэндона.

Быть женой — просто отстой.

Было ли это зрелым поведением будущей королевы? Нет. Волновало ли это меня? Не-а.

Целовать Райфа? То есть поцеловаться по-настоящему, чтобы наши фальшивые поцелуи выглядели настоящими?

— Обещай мне, что не влюбишься в меня, — выдохнул он, и я замерла, когда он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза.

Значит, мы поженимся, победим королеву, а потом разведемся? Я догадывалась, что есть и худшие способы потратить свои годы после двадцати.

— Когда я думаю о том, что проведу остаток своей жизни с одной из этих женщин, с которыми провел всего час, я мечтаю встретить свою безвременную смерть.

Все это время, вся эта сильная тоска… Я болела тобой почти десять лет. Мы были Сесилией и Робби.

Счастье было чем-то, что принадлежало другим людям, которых мы не знали: они жили на других улицах, и у них была совершенно другая жизнь.

Видимо, моя любовь всегда будет связана с ненавистью, из-за чего все важные отношения в моей жизни будут горько-сладкими.

Так странно. И отвратительно. И до ужаса предсказуемо с моей стороны. Влюбиться в женщину, с которой я никогда не смогу быть. Которая разрушила мою жизнь, и я в ответ сделал с ней то же самое.

— Ты играешь с огнем, — предупредил Арсен. — Не имеет значения, с кем я играю, до тех пор, пока это значит выиграть.

Арья Рот была проклятием моего существования еще до нашей встречи. Неприкосновенная драгоценность, бесценная по сравнению с моим ничтожным существованием.

До этой ночи я не подозревал, что искренность может быть так бесчеловечна — и так сексуальна.

Человеческая жизнь и все, что за ней следует, — выше нашего понимания. Остается лишь благодарить судьбу за то, что мы не упустили второй шанс быть вместе. И получив этот шанс, мы воспользуемся им так, чтобы не понадобился третий.

Я схожу с ума. Не потому что происходят странные вещи, а потому что я позволил себе поверить, что они необъяснимы. Объяснить можно все. Только нужно хорошо подумать.

Я могла бы написать целые романы о первых двух годах наших отношений, но они бы не продавались. Между мной и Джереми было недостаточно драмы. Мы почти не ссорились. Никаких трагедий. Два года между нами царили исключительно приторная любовь и обожание. Я. Была. Им. Захвачена. Одержима им.

Все время пребывания здесь я хранила от него этот секрет. Он может никогда меня не простить. И я знаю, он никогда не простит Верити.

Большинство людей приезжают в Нью-Йорк, чтобы их заметили. Остальные приезжают в Нью-Йорк, чтобы спрятаться.

Любимая. От одного лишь упоминания этого слова в его исполнении меня трогает до мурашек. Но разумеется, это просто ласковое обращение ко мне, а не признание.

Верни мне мой талант, а я верну тебе твой.

Она делает вдох. Я вслед за ней тоже задерживаю дыхание. Мне плевать, что я подслушиваю. Они говорят обо мне все-таки. Я хочу услышать обо всем. О том, что же такого они говорят обо мне, когда ничего не подозревают. Хочу слышать ту суровую правду, которую они скрывают.

Особенность трагедий в том, что невозможно избежать Великого Одиночества. В один прекрасный момент оно все равно настигнет тебя. Посреди ночи. Когда поспешно принимаешь душ. Когда переворачиваешься в постели, а сторона, где обычно лежит возлюбленный, пустая и гладкая.