Башня КВ поворачивалась, орудие посылало снаряд за снарядом. Искры летели от брони, когда в нее попадали немецкие бронебойные снаряды – танк жил и продолжал стрелять.

То, что увидел Алексей, заставило его стиснуть зубы от гнева и ненависти к врагу. На шоссе горели грузовики, лежали тела убитых красноармейцев, лошадей.

Пушечный выстрел пронесся над лесом. Соколов сдвинул шлемофон на затылок и прислушался. Точно, орудийный выстрел. И тут же ударили сразу несколько, один за другим.

Лусия не сводила с него глаз. В голове промелькнула какая-то мысль – не то образ, не то воспоминание, – которая лишь чуть задела сознание и сразу исчезла. – Или все эти мизансцены вдохновлены не судьбой самого Овидия, а только «Метаморфозами», – предположил профессор. – На самом деле убийца сообщает нам о своей собственной трансформации. О том, кем он стал: настоящим монстром.

Из-за холода все улицы, кроме центральных, были почти пусты, и Алехандро вовсе не отличался той храбростью, которую обычно на себе напускал. К тому же, в голове крутились и действовали на нервы все эти страшные истории преступлений… Он уже собрался идти дальше, как снова услышал шаги. Те же самые. Легкие. Чуть более быстрые. Спокойные. У него за спиной…

– А есть кто-нибудь, кто занимался этим делом? – Один из двух сотрудников Гражданской гвардии, кто первым приехал на место преступления. Он сейчас уже на пенсии. – А второй? – спросил Саломон. – Второй покончил с собой. – Покончил с собой? – Его нашли повесившимся в собственном доме. Через несколько месяцев после убийства.

Звука не было, только изображение. Тут наблюдавший за Габриэлем кашлянул. Все обернулись к нему. – Когда я проходил мимо его камеры, он… он говорил женским голосом. Потом мужским. А потом еще каким-то другим. – И что он говорил? – Что он должен кого-то убить… Женский голос умолял какого-то Рикардо не делать этого… я хочу сказать, не убивать его. – О господи! – выдохнул Ариас.

– Первую пару застрелили, вторую и третью зарезали. Кроме того, у первой пары был ребенок, у остальных детей не было. Что-то тут не вяжется… То есть, в общей сложности у нас есть позы тел, сочетания цветов и то, что тела были обнажены? – Не только. – Что еще? – Чтобы удержать тела в нужных позах, преступник пользовался клеем.

– Да будет вам, господин полицейский, – нежно проворковал задорный женский голос. – Давайте серьезней! Разве не видно, что я вовсе не Габриэль? На экране Габриэль Шварц коротко хохотнул, заведя за ухо прядь светлых волос. Затем выпрямил спину и скрестил ноги. – А как же тебя зовут? – растерянно спросил Ариас. – Я Марта. Мне нравятся ваши глаза, господин полицейский. Они очень красивые…

Утренние новости не прибавили настроения – только что сообщили, что этой ночью на адвоката Павлова было совершено очередное покушение, окончившееся неудачей. Горе-«врач» попытался сделать законнику перед сном укол, но тот, вероятно, что-то заподозрил и между ними возникла стычка.

Возле лавочки стоял Анатолий. Одет, как всегда с иголочки - темно-бордовый костюм, великолепно сидящий на нем, казалось, еще минуту назад висел на вешалке, тронутые сединой волосы аккуратно зачесаны назад, на холеных пальцах поблескивали золотые перстни.

Уланова Раиса Петровна, семидесятитрехлетняя пенсионерка была бы крайне удивлена, узнав о том, что ее скромная персона обсуждалась между мэром Сочи и владельцем крупной строительной фирмы. Еще сильнее бы пожилая женщина поразилась бы тому факту, что именно она и является генеральным директором вышеназванной компании.

Дай-то бог. Но пока мы возились на развалинах, поднимая наружу раненых, были и такие, кто снимал происходящее на телефоны или просто языком чесал. И среди них были здоровые крепкие мужики, которые наблюдали за происходящим, словно находились на развлекательном шоу, а не на месте трагедии, где погибло столько людей.

Он сам себе не мог ответить, для чего втянулся в это дело. По идее, свой гражданский долг он выполнил, и теперь должен отдыхать и наслаждаться теплым морем. Вроде все позади, подземных толчков больше не наблюдалось, а последствия землетрясения оперативно устранялись спасательными и оперативными службами.

Внезапно асфальт под колесами «БМВ» снова вздрогнул, как живой, и автомобиль резко повело в сторону. С трудом избежав выезда на встречную полосу движения, Артем вдруг подумал о старинных сказках про драконов. Тех самых дремлющих драконов, на которых ничего не подозревающие жители строили города и вели обычную жизнь.

- Это нападение на вас и ваш дом – явная выдумка. Полнейшая несуразица. Как нелепица и то, что вашу старшую дочь добивали ножом, ведь она ко времени нанесения ножевых ранений была уже несколько часов мертва, и труп даже успел частично окоченеть…

Собачку откопали. Оказалось, что голова ее раскроена примерно так же, как были разбиты головы детей. Более того, медики, осматривавшие убитую собаку, пришли к заключению, что удары по голове собаки и головам детей нанесены одним и тем же металлическим орудием.

Вопреки укрепившимся подозрениям в ее причастности к убийству мужа, уход из дома подозреваемой отнюдь не убеждает и не подтверждает виновность Нины. Напротив, он доказывает, скорее, ее непричастность к случившемуся.

Щелкунов взял из рук младшего лейтенанта листок бумаги и прочитал вслух: «Прошу в моей смерти никого не винить. Ухожу из жизни добровольно, прощайте. Модест Печорский».

Трое мужчин бережно положили тело Печорского на пол, и Виталий Викторович получил возможность внимательно осмотреть труп. Однако кроме полос, оставшихся после веревочной петли, никаких иных телесных повреждений обнаружено не было.

Это был их сосед Модест Печорский, не столь давно поселившегося в их старом доме. Носки ног Печорского были вытянуты книзу, как будто бы покойник в последний момент попытался опереться об опору, вот только отыскать ее не сумел.

Мартин вошел в дом и схватил револьвер с тумбочки, куда его положил хозяин. – Это «Смит и Вессон», купленный вами в двухтысячном году; у вас больше нет оружия в доме, не так ли? – Нет, – подтвердил хозяин; в его голосе прозвучала нотка беспокойства. Мартин улыбнулся.

Помехи на линии и сильный акцент Такер мешали понять ее, и Амайе пришлось приложить усилие, чтобы разобрать сказанное. – …Я как будто снова в Техасе: все то же самое, один в один. Родители, трое детей, два мальчика и девочка, и бабушка. Следы от связывания, выстрелы в голову из револьвера двадцать второго калибра, принадлежащего отцу. Головы направлены на север, возраст тот же.

…Обе они знали, что Амайя не спит, обе знали, что она все видит, и почему-то у нее было чувство, что это увеличивает чужое садистическое удовольствие, что она питается ее страхом, когда наклоняется над ней, чтобы сказать: – Спи спокойно, маленькая сучка, сегодня хозяйка тебя не съест.

– Там, откуда я родом, существует древнее поверье, что дом – это не только сам дом, но и пространство между стеной дома и крышей; называется ичусурия. Там хоронили покойников, которые по разным причинам не могли быть похоронены на кладбище. – Она подождала, пока все присядут, и направила луч фонарика на окровавленное лицо мертвой женщины, лежавшей под крышей. – А вот и бабушка.

Мэри аккуратно вставила пинцет и провела им по зубам покойной, пока не нашла нужное место. Еще раз ощупала предмет пальцами, дабы убедиться, что он надежно закреплен щипцами, а затем достала его на свет. Мэри Уорд не впервые видела пулю, но никак не ожидала обнаружить ее во рту миссис Миллер.

– Этот тип убийцы не имеет ни малейшего намерения быть пойманным, он способен всю жизнь играть роль добропорядочного гражданина. Он не стремится к славе, так как уже получил свое место в обществе. – Дюпри сделал паузу, снова перевел взгляд на Амайю и добавил: – Его успех и сила, как у демона, основаны на том, что мы не верим в его существование.

Многие усадьбы были устроены изнутри совершенно одинаково. От парадного крыльца сбоку находилась дверца в… туалет. Место это было неотапливаемым и далеко не самым благовонным. За передней начинался длинный зал, обычно ближе к углу дома, поэтому он был прекрасно освещен. В другой стене делали две двери — одна вела в коридор, другая помогала попасть во двор.

Заступая на службу, постельничий обязывался оберегать своего господина, тщательно следить за сохранностью вещей в государевой опочивальне, за состоянием царской постели и царского же белья. Все, кто имели доступ к царю по должности, зависели от постельничего. Ему государь мог поведать свои самые сокровенные мысли. Неудивительно, что перед постельничим робели и заискивали.

А если в доме случался пожар или еще какое бедствие, первое, что старались вынести из материального — образа. Собирали нехитрый скарб, но иконы были важнее всего. А вот голландский путешественник фон Кленк в 1675 году оставил любопытные свидетельства, что в некоторых случаях в красном углу иконы занавешивали — например, в момент близости мужа и жены. Стеснялись перед святыми.

Искусство ревниво, оно требует от нас всех сил.

Самые прекрасные картины - те, о котоых мечтаешь, лежа в постели с трубкой, но которые никогда не создашь.

Но что нам дело до этих различий, когда все дело в том, чтобы ярче выразить самого себя?

Не знаю ни одного художника, который имел бы столько же недостатков, сколько есть у меня.

К счастью для нас, мы неизменно остаеимся глупцами и неизменно надеемся.

Я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка, это так.

я начинаю писать и заканчиваются слова я сама придумала себе эту жизнь на эоны дней а то что она в костер подкладывала дрова чтобы я до тла — простим ей

Потому что нас кто-то спасет это будем не мы нам развяжут глаза и подарят свободу и разум

так много в мире простого, не усложняй смотри, как двойная радуга легла на крышу осунувшейся новостройки, чей острый край так манит ворон

помнишь как в романе «мы» в гениальном романе самом лучшем романе о любви написано что любишь то что не можешь себе покорить

Никаких новостей и цветных чернил, все те же дебри и те же дроби. Жаль, что никто меня не любил, кроме прирученной кошки Моби.

Не хочу, чтобы какие-то искусственные смыслы или композиции отвлекали от течения времени и слов. Стихи имеют свойство течь, и нужно открыть им шлюз.

Меня спрашивают: как ты туда попала? – Точно так же, как соскользнуть в объятия параллельной вселенной. Их столько вокруг нас: мир преступников, мир не полностью дееспособных, мир умирающих, а может быть – и мир мертвых.

Мой голод, моя жажда, мое одиночество, моя скука и мой страх были тем арсеналом с оружием, к которому я обращалась против собственного страшного врага: окружающего мира.

Один из моих учителей назвал меня нигилисткой. Тем самым он желал меня уколоть, только я восприняла это в качестве комплимента.