Пуля попала точно под самый край каски. Сержант умер мгновенно, не осознав произошедшего. Стрелял снайпер и выбрал тот самый момент, когда голова сержанта на мгновение показалась из-за орудия.

Фаустник завалился в глубину комнаты, а сбившейся прицел направил снаряд высоко вверх. Пробив черепичную крышу соседнего здания, снаряд взрывной волной раскидал в переулки черепичные осколки и выставил наружу единственное уцелевшее оконное стекло.

Напоминая о себе, танкисты шарахнули в верхний этаж углового здания кумулятивный снаряд, и крутанувшись, увлекая за собой атакующих, «Т-34» двинулся к соседней улочке, с которой предстояло начинать штурм.

Михаил стеснялся своего увлечения. Невероятно конфузился, когда Бурмистров расспрашивал у него про стихи. Не самое подходящее дело для боевого офицера марать страницы четверостишьями, когда вокруг грязь и кровь.

В какой-то момент Бурмистрову показалось, что стрельба утихает, однако через минуту обстрел неожиданно усилился, но в этот раз в перестрелку вмешалась полковая артиллерия, – в упор и под прикрытием дымов она расстреливала укрепленные гнезда.

Окруженный, уже разделенный штурмующими соединениями на многие части, город продолжал упорно сопротивляться. Следовало отдать должное упрямству немцев, сдаваться они не собирались и, походило на то, что они рассчитывали драться до последнего солдата.

Его дети выросли и, как всегда, не очень оправдывали надежд.

Мама… Красивая, тонкая, хрупкая. Узкие кисти рук, огромные черные глаза, тонкий нос с изящной горбинкой. Мама красавица. И большая модница. Какие у нее платья, какая обувь! Мама – сама элегантность. У нее всего в избытке: нарядов, духов, украшений. У нее есть прислуга. Мама – фея! Представить ее с веником в руках? Смешно. Мама – это ванна с душистой пеной, запах гиацинтов из ее комнаты, пушистые и

Подумала: «Наверняка Шира вполне искушенная – на всех фотографиях в шикарных шмотках. И правильно, она еще молода, с хорошей фигурой и небедным мужем. Это я странный экземпляр, чудачка и дурочка. Но жизнь меня отучила думать о тряпках. Вернее, так и не научила».

– Кто вы? – упорно вопрошала она. – Уверена, секса у вас нет. Общие интересы остались в прошлом. У всех своя жизнь. Вы скучаете друг по другу? Сложно поверить. Он по-прежнему любит тебя? Тоже нет, иначе… все было бы иначе! Сто лет назад разведенные супруги. Здесь только жалость с его стороны. Жалость, и все.

странное дело – у меня как будто раздвоение личности: кто я, откуда? Какой культуре принадлежу? Что мне ближе и что роднее? Я люблю свою страну, ты не подумай! Люблю и горжусь ею. Но часто ловлю себя на мысли, что все-таки я человек европейский. Израильтяне другие. Не хуже и не лучше, просто другие: шумные, крикливые, несдержанные, все эмоции налицо. Подчас дурно воспитанные. Но если что-то случае

После вкусного, но крайне утомительного обеда свекровь уходила к себе. И каждый раз повторялась коронная фраза: «Боже, нельзя столько есть!» Все молча переглядывались и переводили взгляд в ее тарелку. Кусочек куриного крылышка, пара стеблей спаржи и пара кружков отварной моркови. Чашка кофе и чайная ложка сливового торта.

У меня никогда не жили кошки, но ведь и Демьянка моя первая собака. Ну какие проблемы могут случится от этих малышей? У них же нет маменьки, которая станет врываться в мой дом и поучать, как мне следует жить с ее детьми.

Нынче возникли другие проблемы: ну, например, помесь унитаза с тостером, которая может петь, служить калькулятором, источать аромат свежести и придавать блеск вашим зубам. Надеюсь, что когда-нибудь в магазинах появятся вещи по приемлемой для покупателя цене, на коробках которых напишут слово «просто». Просто чайник. Просто утюг. Просто фен. Просто, без затей и подключения к интернету.

– Позвоните жене, – посоветовала Люба. – Я не обзавелся семьей, – пояснил я. – Боже, как же вы живете без мудрого руководства, – рассмеялась брюнетка, – и как вам, Иван Павлович, удалось избежать капканов и ловушек, которые слабый пол расставляет на представителей сильного пола. – Сам не знаю, – улыбнулся я, – наверное, на моем челе стоит печать: «Не теряйте время, он никогда не женится».

Демьянка ходит в эту ванную, чтобы безобразничать. Псина встает на задние лапы, опирается одной передней о рукомойник, а вторую подносит к сенсорному крану. Тот незамедлительно реагирует, ему все равно что рука человека, что лапа собаки. Вода бьет в раковину, брызги летят в разные стороны, Демьянка пытается их поймать пастью. Ну, полный собачий восторг.

Мой вам совет, если вы не знаете, что сказать, улыбайтесь и заводите беседу о подорожании всего и вся. Ваш собеседник вмиг примется возмущаться и забудет, о чем раньше говорил. Повышение цен, вот лучшая тема для смены темы беседы.

Человек, который начал вести здоровый образ жизни, часто выглядит больным.

Если Майра ее чему и научила, то это тому, что от силы есть прок лишь тогда, когда она под контролем. Неуправляемый гнев бесполезен. Бык, беснующийся на плоту, непременно утонет.

«И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я Господь, когда совершу над ними Мое мщение». Закрыв страницу браузера, Рэйчел подумала о том, чтó Николас Драммонд сказал о друзьях Криса. «Скажем просто, у них на дороге лучше не вставать». И пробормотала два слова. – Твою. Мать.

– Меня зовут Майра. Это не настоящее мое имя, но вы будете звать меня так. Здесь мы настоящими именами не пользуемся, потому что хоть я и собираюсь надрать вам задницы по самые уши, я хочу, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Защищенными. Вы все здесь потому, что вляпались в какое-то дерьмо. Скверное дерьмо. Дерьмо, от которого люди послабее падают лапками кверху и издыхают.

Эрик – хороший паренек. Нет, прекрасный. Но Рэйчел ждала, чтобы он совершал все те сумасбродства, что и она в детстве, вел себя безрассудно и капризно, как и пристало подростку. Ей хотелось, чтобы Эрик попал в неприятности. Выбил окно бейсбольным мячом. Выпил пива. Показал голую задницу в окно автобуса, когда рядом проезжает другой, полный монахинь. В конце концов, разбил пару-тройку сердец.

Одна-единственная слезинка наедине с собой. Больше нельзя. Нельзя дать себе утонуть в чужих горестях. Джону Серрано приходится что ни день переплывать целый океан скорби. И не ее дело швырять ему спасательный круг всякий раз, когда его уносит. Рано или поздно, печально подумала Талли, Серрано пойдет на дно. И он не должен утащить ее за собой.

– На вашем месте я бы проверила ее зубы. – Зубы? – не поняла Талли. – Надо посмотреть, нет ли сколов на зубах, скорее всего на передних, на резцах. Они будут выглядеть, будто расколотый кубик льда. Зубы, сломавшиеся от падения, превратились бы в пыль, как растоптанный кренделек. А я говорю о куда более аккуратном сколе.

В верхнем ящике крови почти столько же, если не больше, но Ведран ничего этого не видит. Глаза – вот что без остатка поглощает его внимание. Карие, человеческие, они глядят на него, как будто о чем-то спрашивают…

– Традиционный способ заявить права на трюк – опубликовать его. При этом никто не хочет, чтобы его творение исполняли другие, пользуясь скопированными чертежами. Маги хотят оставаться уникальными, поэтому и публикуют чертежи с небольшими ошибками. – И что произойдет, если кто-то воспользуется таким чертежом? – Трюк просто-напросто не сработает. Страховочный люк не откроется…

– Извините. Мне надо собраться с мыслями. Мы обязательно поговорим об этом, но позже… Кстати, вы в курсе, что Рубен хочет с вами переспать? Он так и кричит об этом каждым своим жестом, а судя по тому, как расширились его зрачки… – Боже мой, Винсент, – перебила его Мина. – Рубен хочет переспать со всеми, и не надо быть менталистом, чтобы это заметить.

Сейчас этот менталист стоял у доски рядом с Миной и пытался что-то изобразить. Делал вид, что он – один из них… Руководство право. Это эксперимент пора сворачивать, раз уж дело дошло до фокусов. Вот что значит работать с женщинами. Кто будет следующим – какой-нибудь медиум? Или, может, цыганка с колодой Таро подскажет им, кто убийца? Смешно.

Никто не мог упрекнуть Мину в излишней впечатлительности, просто случай и вправду был особый. Из одной стенки ящика торчали рукоятки мечей, из другой – кончики лезвий. Тело молодой женщины внутри походило на пронзенную насквозь марионетку. Мина зажмурилась – слишком поздно…

Боль – вот первое, что чувствует Тува, очнувшись. Если она лежит, то очень неудобно. Тува сглатывает и прокашливается. Во рту сухость. В следующий момент она понимает, что больше не лежит, а стоит на коленях, слегка наклонившись вперед. Стены давят со всех сторон. Сверху – потолок, касающийся ее голого затылка. Туву как будто заперли в тесном ящике.

– Ты в курсе, Сэйди, как выглядят покойники? – Имоджен кажется самодовольной. Тут я осознаю, что она никогда раньше не называла меня по имени.

– Сэйди, ты знаешь, сколько сил я трачу, заботясь о нашей семье, – отвечает он уязвленно, набрав в грудь побольше воздуха. Мои слова явно его расстроили. – Семья для меня – всё. Я никому не позволю наживаться на нас.

– Я не жалею о том, что сделала. Джефф, она отняла у меня все. Все, черт побери. Оставила меня ни с чем. Я не виновата – только пыталась вернуть то, что принадлежит мне. Немного подождав, Кортни добавляет: – И мне не жаль, что она мертва.

Все ревнуют, даже младенцы и собаки. Собаки территориальны: охраняют свои игрушки, свои лежанки, своих хозяев. Они никому не позволяют прикасаться к своей собственности, а при таких попытках злятся и проявляют агрессию. Рычат и кусаются. Готовы загрызть любого. Всё ради защиты своей собственности.

– Помнишь меня? – спросила я, загнав его в угол в закусочной. Мы стояли близко друг к другу. Слишком близко. Я схватила его за локоть и назвала по имени. Ведь людей больше всего будоражит звучание собственного имени. – Помнишь угол Мэдисон и Уобаш? Пятнадцать лет назад. Уилл, ты тогда спас мне жизнь.

– Убийство! На нашем островке! – восклицает кто-то. Становится тихо. Когда дверь открывается и заходит мужчина, одна пожилая женщина вскрикивает. Этот мужчина – обычный пациент, но, учитывая новости… Трудно не предполагать худшее. Трудно не поддаться страху.

Поэтому, когда отец упаковал керосинку, одежду, консервы и прочие вещи, сам он взял с собой свою ненависть. Она была так велика, что заполняла собой все заднее сидение, где он располагался. Но он не мог ненавидеть мать. Ведь он любил ее. Он ненавидел того, кто отнял ее у него.

– Похоже, мы нашли Магнуса Кельнера. Мелльберг выпрямился. – Ах так! Ну, и где же он? На островах в Карибском море? – Не совсем. Он лежит подо льдом. Возле Сельвика.

...Он поднял подбородок, чтобы вода не попала в рот, но та наступала слишком быстро, и он не успел сжать губы; рот заполнился чем-то холодным и соленым, разом хлынувшим в горло, а вода продолжала подниматься, достигла его щек, потом глаз, и накрыла его с головой. Все звуки исчезли, и теперь до него доносилось лишь шуршание невидимых ползучих тварей.

Черные буквы на рекламном щите выкрикивали: «Новая звезда на литературном небосклоне Кристиан Тюдель живет под страхом смерти!» Ниже красовалась приписка более мелким шрифтом: «Получив на торжественном приеме письмо с угрозами, начинающий писатель упал в обморок».

«Она идет рядом с тобой, она преследует тебя. Ты ни на что не имеешь права. Твоя жизнь принадлежит Ей».

Дрожащей рукой Кристиан потянулся к конверту, прикрепленному к букету. Его трясло, он едва смог открыть конверт, лишь краем сознания отмечая удивленные взгляды женщин, стоящих вокруг него. Открытка тоже была проста. Белая карточка из плотной бумаги, текст написан черными чернилами, изящным почерком, как в письмах. Кристиан уставился на строки. Потом в глазах у него почернело…

Подорванные танки заткнули проезжую часть, остальные крутились на месте, как взбудораженные жуки, не зная, куда податься, а по ним били и били.

Согласно наставлению для танковых частей командир танка во время боя должен высунуться по пояс из люка, чтобы корректировать стрельбу. Павел считал этот пункт глупым, а уж в пределах города тем более.

В доме раздались две короткие автоматные очереди. В окне второго этажа появилась человеческая фигура: — Это я, Атон. Мы сдаемся.

Абрек знаками показал Лошаку, что надо сделать. Детина примерился и вдарил подошвой сорок шестого размера по двери так, что сорвал ее с петель. В темпе миновав прихожую, бойцы ворвались в дом.

В следующий момент он левой рукой перехватил запястье с финкой, а правой врезал «хорьку» в кадык. Одновременно «слон» получил ногой в колено, охнул, согнулся и тут же получил добивающий удар ребром ладони по загривку.

Павел усмехнулся. Он любил отождествлять людей с животными. Но вскоре ему стало не до смеха: «хорек» театрально развел руками, и на губах у него зазмеилась зловещая улыбка.

Вик дописывал последнее слово, губы его дрожали, по щекам текли слезы. В какой-то момент Семенов почувствовал жалость к этому незадачливому шпиону, который, похоже, и правда влез в шкуру, нести которую оказалось не по силам.