Фюрер предстал перед Борманом усталым, разбитым, обескровленным, желавшим только одного – покоя. Но именно этого он и не получал. Его тело катастрофически слабело с каждым днем. Не помогали даже возбуждающие уколы доктора Мореля.

Бурмистров подошел к Вере и обнял ее худенькие плечи. Он чувствовал, как жаркое тепло проникает в него и понемногу расходится по всему телу. Если так пойдет дальше, то Прохор может просто воспламениться.

- Ты какое-то насекомое? - спросила Эди медленно и тихо. - Как бабочка? - БАБОЧКА! Скажешь тоже! - донёсся из шкатулки возмущённый голосок. - У бабочек огромные неуклюжие крылья. Нет, нет. Мы флиты. А я флитта – девочка по-вашему. Меня зовут Импи.

В уши ворвался шум прибоя. А рядом женщина, он ее обнимает, ее волосы, струящиеся по ветру, щекочут кожу… Избавиться от наваждения оказалось непросто. Так вот как работает западная вербовка.

На полу, скорчившись в позе зародыша, лежал задержанный, мелко подрагивая. Руки у него были стянуты ремнем в запястьях, вокруг глаза расплывался фиолетовый синяк.

В спину простучала автоматная очередь! Стреляли из немецкого МР-40. Ноги подломились. Пули просвистели совсем рядом! Страх пронзил от пяток до макушки.

В дыму проявился мужчина с искаженным лицом. Он сидел, привалившись к стене, раздвинув ноги. Левая голень была сломана – крайне неудачно: обломок кости вылез наружу, кровь хлестала на пол.

От взрыва мощной гранаты рухнула часть стены, сыпались кирпичи. Оперативники схлынули с площадки. Романовский припустил наверх, остальные скатились ниже и присели за перилами.

Загремели пистолетные выстрелы! Глухо рокотали в ответ ППШ. Бились стекла в оконных рамах, матерились лазутчики, загнанные в ловушку.

Это случилось в ночь с третьего на четвертое октября. В дом ворвались четверо в масках и с пистолетами, Богданов только начал излагать план дальнейших действий. Когда это случилось, он оказался ближе всех к двери, через которую ворвались сразу двое.

До позднего вечера Богданов предпринимал попытки разговорить Шилкина, но тот закрыл глаза и просто игнорировал присутствие подполковника. Он отказался от еды и пил лишь воду.

Не далее, чем месяц назад «свой человек в Каире» сообщил от том, что лидер Ливии Муаммар Каддафи готовит теракт на борту самолета «Эль Аль» в Риме. Теракт был предотвращен.

Выяснить удалось следующее: в штабе командования армии некто тайно снял копии с главного плана предстоящего наступления, с предварительной датой, с расстановкой сил и со всеми возможными подробностями.

Из Каира посол привез дурные вести. Служба общей разведки получила сведения об утечке информации, касающейся военных действий, планируемых правителями Египта и Сирии против Израиля.

По факту, мощь египетской армии – есть мощь советской армии. Для мирового сообщества эти понятия неотделимы, несмотря на то, что люди, которые держат в руках оружие и управляют боевой техникой, никак не связаны с СССР.

Выходит, ты не знаешь, насколько безнадежно я в тебя влюблен?

Я смотрела Чжэ Ёну в глаза и понимала: нам придется нелегко, может даже труднее, чем было. Между нами не все гладко, и вместе с тем по-своему, только для нас двоих идеально. И мне так хотелось верить, что этого хватит и вместе мы все преодолеем.

Поверить не могу! Ты не читала Лунные хроники? – громко возмутилась Эрин. – Сколько мне еще тебе доказывать, что Торн невероятный книжный бойфренд. В разы лучше Дарклинга!

Я знаю, что такое книжные бойфренды. Они настолько задирают планку, что скоро мне придется влезать в доспехи и мчаться на коне спасать тебя, лишь бы оставаться интересным.

Почему быть вместе дается так больно? Почему нам не позволено просто любить друг друга, не ставя на другую чашу весов остальной мир? Почему нужно выбирать между любовью и делом всей жизни?

Теперь я отчетливее видела его лицо. Оно было не таким угрожающим, как тон, но язык тела внушал ужас. Он насмешливо хмыкнул, глядя на нож. – Ты на многое способна, Лора Моррис, но тебе не хватит духу убить кого-то собственноручно. Ты делаешь это посредством телефона или клавиатуры. А вот я... что ж, я неизвестная величина, верно? Ты не знаешь, на что я способен.

– Горько это говорить, но ближе к концу я хотела повесить трубку, – созналась Мэри. Снова захотелось дать ей пощечину, на этот раз такую сильную, чтобы зубные протезы улетели через всю комнату. Не услышать финального вздоха самоубийцы – это все равно что часами ждать концерта, а потом уйти, как только певец выйдет на сцену.

Через двадцать два дня после того как я спасла Шантель, мы наконец-то оказались в одном помещении. Бархатный занавес окружил гроб, прежде чем тот отправился в печь. Я взяла экземпляр распорядка траурной службы и положила в черную сумку, которую брала на все похороны. Именно в ней я хранила остальные распорядки служб. Шантель была пятнадцатой. Моя коллекция становится довольно внушительной.

Я знаю о том, что им требуется, больше, чем знают их братья, сестры, родители, супруги, лучшие друзья или дети. Я понимаю их, потому что знаю, что для них лучше всего. Если они даруют мне доверие, я вознаграждаю их, доходя хоть до края света, чтобы помочь. Я облегчаю их страдания. Пресекаю все плохое, что случилось в их жизни. Спасаю от себя самих. Вот кто я такая: спасительница заблудших душ.

– Я собирался спрыгнуть прямо перед поездом, и все было бы кончено. Но его не было слишком долго, и я передумал. – Пока вы ждали, думали о том, как может ощущаться смерть? – Никак, потому что после смерти ничего нет. – Она даст вам покой? – Жизнь не дала, поэтому могу только надеяться. О чем бы я его ни спросила – он уже задавал себе этот вопрос прежде. Он принял это решение отнюдь не в спешке.

Здесь считается, что каждый имеет право жить или умереть на своих условиях. Каждый сам должен решить, покончить с собой или нет – если, конечно, это делается не под угрозой и не вредит никому другому, – и мы не пытаемся отговорить от подобного шага. Нас обучают нужным эмоциональным приемам – как оставаться с ними до последнего вздоха, буде таково их желание. Мы слушаем, но не действуем.

Патрик пошел к двери, но вдруг услышал, как Эрика ахнула. Он резко повернулся. – Патрик... я знаю, кто мой брат. – Она улыбалась, а по щекам катились слезы. – Я знаю, кто мой брат...

Теперь, когда у меня уже руки на штурвале, – глаза его в предвечернем полумраке лихорадочно блестели, – когда у меня руки на штурвале... неплохое дело получишь в наследство, сынок. Разрази меня гром, по-настоящему хорошее дело! Всех к ногтю прижмем в Фьельбаке... А когда немцы наконец придут к власти, мы будем первые... Так что давай выпьем за будущее!

– Нет! Никогда! – Виола тряхнула головой. – Почему кто-то должен был угрожать Эрику, учителю истории на пенсии? Даже думать об этом дико. Абсурд! – Может быть... но, представьте себе, ему и на самом деле угрожали. Кому-то очень не нравился его интерес к нацизму и Второй мировой войне. Кое-кому не нравится, когда историю изображают не так, как бы им хотелось.

Она легла на кровать, поджала ноги, обхватила их руками и горько заплакала. Ее мозг тает. Секунда за секундой, минута за минутой. Кто-то безжалостно стирает жесткий диск ее памяти – и она ничего не может с этим поделать. Она совершенно беспомощна.

Во рту появился отвратительный сладковатый привкус. Мартин собрался и двинулся к трупу, сделав Пауле предостерегающий знак – лучше ей остаться на месте. Она мысленно согласилась. Чем меньше полицейских башмаков будет здесь топтаться, тем лучше. – Да... – выдохнул Мартин, борясь с подступающей тошнотой, – о естественной смерти говорить тут не приходится.

В комнате стояла полная тишина, если не считать тихого, зловещего, ни на секунду не умолкающего жужжания. Человек в кресле сидел неподвижно. Уже давно. Собственно, его нельзя было назвать человеком.

В салон ворвались двое молодых парней. Один из них сразу дал очередь в грудь водителю, который встал из-за руля. В руке у водителя была монтировка, которая без звона упала на покрытый резиновым ковриком пол кабины.

– Убери пистолет. Рамазан! Не стрелять! – скомандовал властный и сильный голос. Слон без труда узнал голос Мамонта. – Это мой родной брат-близнец.

Граната попала в камень-валун за спиной младшего сержанта. Осколки срикошетили, и, хотя слегка погасили рикошетом свою начальную скорость, все же ударили спецназовка в руки, не защищенные бронежилетом.

Следом за очередью раздался истеричный предсмертный крик бандита, а потом, уже неприцельно, выстрелил гранатомет. Бандит, видимо, успел нажать на спусковой крючок.

А с голыми кулаками что можно сделать против четырех автоматов! Затылок прикладом ему, естественно, разбили, но это уже в машине, после драки.

Но кем был его сосед в действительности, Мамонт не мог догадаться, даже принимал его за специально подселенного в барак «стукача», с которым давно уже пора бы разобраться.

В походе к Нанга-Парбат я снова чувствую себя свободным. Я чуть было не забыл, что самое главное сокрыто в дикой природе. Она делает нас из функциональных единиц снова людьми. Источником силы является не восхождение как таковое, порой достаточно пройтись по нетронутой земле, и это счастье. Не пойду — пропаду.

Мои занятия альпинизмом имеют больше общего с искусством, нежели со спортивными достижениями. Неважно, хожу ли по отдаленным горным долинам или альпийским лугам...

Остаться в живых в ледяной вышине – не что иное, как искусство. Жить настоящим моментом, а также счастье, которое получаешь в процессе восхождения, то есть многообразие переживаний, открытий, принимаемых решений, составляют то, что я считаю традиционным альпинизмом: восхождение как путешествие по страницам истории Земли и способ познания человеческой натуры.