В молодости у тебя лицо, которое подарили родители, а в зрелости то, что сама заработала. Можно нарумяниться, напомадиться, но красивой не станешь: взгляд злой, при виде чужого нового платья личико перекашивается от зависти. А можно просто умыться, слегка напудриться и стать красивой: вокруг глаз морщинки от улыбок, ты радуешься новому платью подруги. Зло уродует людей, а добро делает их красивыми

Кот сел на задние лапы, прижался к полу, потом подпрыгнул, задрал хвост трубой и в секунду оказался на груди гостьи. Сергеева обняла британца и уткнулась лицом в его шерсть. Альберт Кузьмич обхватил ее голову передними лапами и жалобно замяукал.Краузе швырнула на пол веник и сковородку и начала всхлипывать, у меня защипало в носу.– Ни один мужчина меня так не любил, как кот Таню!

Хорошие манеры Соловья-разбойника позволяют ему съесть кого-то с помощью ножа и вилки, а потом проявить милосердие, и похоронить косточки сожранного со слезами на глазах.

Если женщина решила осчастливить мужчину, то ему спасения нет, поймает и осчастливит.

Налин было странно наблюдать, как этот муж-чина, на протяжении двенадцати лет являвшийся пылким любовником, молившим ее подарить ему свою плоть, и защищавший ее от жестокого мира, вдруг превратился в грозного и опасного зверя. Только сейчас она наконец поняла, почему все другие мужчины относились к нему с таким по-чтением, почему боялись его.

— Старик слишком жесток. Сейчас другие времена. Риск больше, чем может оказаться вы-года. — Нет, если четырьмя бандитами займутся Винсент и Пити, — возразил Пиппи. — Как ты смотришь, Винс? — Джорджио, — отозвался тот, — ты должен поговорить со стариком. Пусть заработают, вернут долг и идут себе с миром. Если же мы их закопаем, денег нам не видать.

Дон Доменико привел свою Семью к вершинам могущества. Он добивался этого с жестокостью, достойной Борджиа, хитростью Макиавелли, по-множенными на чисто американскую практич-ность и предприимчивость. Но превыше всего стояла патриархальная любовь к сподвижникам. Добродетель должна быть вознаграждена. Ущерб — отмщен. Средства к существованию — обеспе-чены.

— Тебе не поверят, — возразила Молли. — Тогда я это сделаю. — Прекрати говорить глупости, Эрнест, — дру-желюбно промолвила Клавдия. — Тебе всего пятьдесят шесть лет. Слишком рано умирать из-за денег. Ради принципов, ради своей страны, из-за любви — еще куда ни шло, но только не ради денег.

Убедившись в том, что уже попал в кадр, Сканнет плеснул жидкостью из бутылки прямо в лицо Афине Аквитане. — Отведай кислоты, сука! — выкрикнул он, а затем посмотрел прямо в объектив камеры, напустив на себя серьезное, полное достоинства выражение, и добавил: — Она заслужила это.

Баллаццо понял намек. Дон Доменико скор на расправу. Наказание приходит даже без преду-преждения. И всегда одно — смерть. Впрочем, как еще поступать с отступником? После этого дон отпустил Баллаццо, но, про-вожая Пиппи до дверей, уже у самого порога помедлил, а затем притянул племянника и про-шептал ему на ухо: — Не забывай о нашей с тобой тайне. Храни ее до самой смерти. Я не давал тебе приказа.

Он влюбил ее в небо, подарил ей крылья. Он дал ей больше, даже не догадываясь об этом.

Он прекрасно помнил, как они лежали с Адель в таком поле и казалось, что счастье только начинается. Но у них все еще впереди. Это тоже судьба, что он снова в этом месте.

Нет, Адель не было стыдно за прошлое! За любовь не может быть стыдно!

Он прожил с Патрицией пятнадцать лет, но так и не научился читать по ее глазам. А тут... даже слов не надо! Стоит только взглянуть в серо-голубые глаза, чтобы понять, что их обладательница волнуется.

Почему-то она увидела лицо Марко: он улыбался, в его глазах играли искры, когда он смотрел на самолеты. Она еще помнила, с какой любовью он рассказывал об их отличиях. Он передавал эту любовь ей с каждым поцелуем во время взлета.

Чудовище видит меня сквозь тонированные стекла, оно узнает меня в любом обличье, найдет меня по следу, по запаху, оно не оставит меня в живых. Оно заберет у меня мое дитя, оно убьет меня. Оно не пощадит…

Что я вообще натворила, черт возьми? Как могла так потерять голову? И как все исправить, если он уже ушел?

Новый поцелуй был терзающим и острым. Он был настойчивым и обжигающе горячим. Таким волнующим, что по моей коже разбежались мурашки. И вдруг на меня обрушился весь мир: с его раскаленным в воздухе запахом страсти, с шумом листвы, пением птиц, гудением машин вдалеке, яркими солнечными лучами и стрекотом насекомых.

Я поцеловал Полину, и мне захотелось большего. Чтобы ее глаза смотрели только на меня, чтобы мысли были обо мне, чтобы ее тело желало только меня. Но больше всего я хотел ее сердце, потому что уже тогда понимал: ее любовь излечит меня. Любовь излечивает вообще от всего. Она даже из чудовища может сделать вполне нормального человека.

У меня не было никаких женщин после тебя. Ни одной, – признаюсь я, когда она немного успокаивается. – Я любил тебя. Я думал, что потерял тебя. Я оплакивал тебя каждый день. Я скучал. Я и сейчас люблю.

Незадолго до смерти моего сына принцесса Диана навещала его в больнице. Чтобы изменить отношение к СПИДу, она снимала свои встречи с пациентами. В конце она спросила, нет ли в отделении тяжелых пациентов для встречи без камер. Одним из них был Генри. «О, мэм, — улыбнулся ей он, — у нас с вами есть нечто общее. Барбара Барнс была моей няней, прежде чем заняться воспитанием принцев Уильяма и Гарри».

Мы раздали викторианские платья местным жителям Мюстика, не признавшись в том, что это очень старомодные костюмы. Не уверена, что появление королевы произвело на них впечатление — думаю, они ожидали увидеть королеву Англии в мантии и короне. Спустившись на берег, Елизавета II сказала принцессе Маргарет: «Я не думала, что Мюстик — это викторианская машина времени».

Принцесса Маргарет перестала заглядывать в собственные ящики, предоставив это горничной, потому что Тони имел привычку оставлять ей небольшие записки типа: «Ты похожа на еврейскую маникюршу, и я тебя ненавижу». Маргарет привыкла, что к ней относятся с предельным уважением — все ей кланялись и называли ее «мэм». Тони это обижало, и он выплескивал свое раздражение в коротких грязных записках.

Как наследный граф-маршал, герцог Норфолк уже организовывал коронацию Георга VI. У него все было строго определено: 94 графика — каждая часть церемонии коронации Елизаветы II была расписана по минутам, все движения и перемещения. Он учел даже такую мелочь, что его собственную лысину нужно несколько раз припудривать, поскольку церемонию планировалось снимать с воздуха.

Я переворачивала страницы, хмурясь на неразборчивое зеркальное письмо да Винчи, и с интересом рассматривала рисунки и чертежи. Моя семья владела этим сокровищем не менее двухсот пятидесяти лет. К сожалению, пришлось его продать — деньги нужны были на содержание поместья. В 1994 году рукопись приобрел Билл Гейтс. Лестерский кодекс стал самой дорогой книгой в мире — и в нем сохранилась моя ДНК.

Принцесса же Маргарет была озорной, веселой, изобретательной — лучшей подругой, какую только можно придумать. Мы носились по всему Холкему среди картин и статуй, устраивали проделки в лабиринтах коридоров или выпрыгивали из дверей прямо на лакеев, которые несли подносы из кухни. Принцесса Елизавета вечно нам выговаривала: «Нельзя так вести себя, Маргарет! Ты не должна так поступать, Энн!»

Как только на вызов ответили, Василиса вырвала у него трубку. Она должна была требовать от милиции немедленного действия. Время сейчас работало против ее родителей. А может быть, их уже поздно было спасать.

Падая, Василиса умудрилась просунуть руку в открытый проем тумбочки. Там, на полке стоял баллончик со слезоточивым газом. У бандита был пистолет, он запросто мог выстрелить в ответ, но Василиса подумала об этом уже потом, когда нажала на клапан.

У боевой гранаты сначала шумно срабатывает запал, а потом уже происходит взрыв, но Матвей как-то не подумал тогда об этом. Душа ушла в пятки, но с места он не стронулся и даже глазом, кажется, не моргнул.

Особенно Матвей в армии хлебнул. Он в спецназе служил, там сапогами в морду вполне законно били, на прочность проверяли, да и вообще. Столько злости тогда накопилось. Если бы их в Чечню отправили, то они всех там порвали бы.

Ей казалось, что в самом низу ее живота разлилась вязкая патока, на которую тут же слетелись осы с щекотными крыльями. Василиса внутренне сажалась в ожидании укусов. Но вдруг это будет совсем не больно?

Он резко обошел черный «ауди», водитель которого не притормозил, как на то рассчитывал Глеб. Послышался шум, с каким соприкоснулись машины. – Вот козел! – возмутился Глеб.

Винтовоч¬ные пули могли с легкостью прошить деревянные баррикады сыщи¬ков, и Александр сосредоточил огонь на этом типе. Вскоре пробитый пу¬лей картуз слетел с головы бандита, пропал и сам бандит.

Возле двери лежал подпол¬ковник Туманов. Когда дверь распахнулась, он стоял неподалеку и выравни¬вал стопки «дел» у стены. Ему и достались первые пули.

Сидевший рядом Васильков трижды пальнул в во¬рвав¬шихся молодчиков и резко толкнул его в плечо. После толчка Ефим полетел со стула и больно ударился головой о ножку соседнего стула.

Васильков поднял голову и замер. Уж больно щелчок этот походил на выстрел револьвера. Отложив карандаш, майор переключил внима¬ние на происходя¬щее в коридоре…

Внезапно из круглых бойниц один за другим высунулись два ав¬томатных ствола, и по площади заметалось эхо частых выстрелов.

Бросок вышел не шибко удачным: граната тюкнулась об асфальт короткой рукояткой и, слегка изменив направление, поскакала мимо траектории движения бронемашины.

Смерть. Это слишком серьезная, неотвратимая и жестокая вещь. Она сильнее и угрозы нищеты, и измен, и других обид, даже очень серьезных. Перед ее лицом все прочие проблемы превращаются в ничто, кажутся не такими уж важными и непоправимыми…

Любовь выражается не только словами, но и поступками.

Ведь истинная любовь определяется сегодня не количеством подарков при жизни, а строкой в завещании, вписанным в него именем. Только так в наше прагматичное время определяется настоящая любовь.

Если ты боишься, это не значит, что ты не смелый человек.

Нет обещаний — нет и разочарований. Вот такой у меня девиз по жизни.

Бабуля всегда говорила, что люди похожи на тако: чем они тверже, тем легче их сломать. Если ты мягкий человек, то лучше приспосабливаешься, быстрее адаптируешься.

Она рассказывала, что огонь — символ красоты, ярости, возрождения. Досадно, что для меня он стал всего лишь символом краха.

Я не верю в призраков в буквальном смысле, но я убеждена, что наше прошлое выпускает на нас адских псов, и они гонятся за нами, заставляя нас бежать. Дви-гаться. Жить.

Гордость всего лишь синоним глупости. Она оставляет место для ошибок.

Целовать его было все равно что стоять на краю обрыва. Прекрасный вид, но ты знаешь, что это смертельно опасно.

Я решила, что влюбляться бессмысленно. В конце концов мы все умрем. Я бы даже так и сказала папе — что я хочу жениться на своем искусстве, как это сделал он после мамы. Искусство никогда не уходит. Оно никогда не умирает. Оно никогда не перестает просыпаться однажды утром.

В этом мире, где каждый намеревался сожрать другого, мы были связаны между собой, жаждущие, безрассудные, слепо верящие в собственные идеалы.