– Горько это говорить, но ближе к концу я хотела повесить трубку, – созналась Мэри. Снова захотелось дать ей пощечину, на этот раз такую сильную, чтобы зубные протезы улетели через всю комнату. Не услышать финального вздоха самоубийцы – это все равно что часами ждать концерта, а потом уйти, как только певец выйдет на сцену.

Через двадцать два дня после того как я спасла Шантель, мы наконец-то оказались в одном помещении. Бархатный занавес окружил гроб, прежде чем тот отправился в печь. Я взяла экземпляр распорядка траурной службы и положила в черную сумку, которую брала на все похороны. Именно в ней я хранила остальные распорядки служб. Шантель была пятнадцатой. Моя коллекция становится довольно внушительной.

Я знаю о том, что им требуется, больше, чем знают их братья, сестры, родители, супруги, лучшие друзья или дети. Я понимаю их, потому что знаю, что для них лучше всего. Если они даруют мне доверие, я вознаграждаю их, доходя хоть до края света, чтобы помочь. Я облегчаю их страдания. Пресекаю все плохое, что случилось в их жизни. Спасаю от себя самих. Вот кто я такая: спасительница заблудших душ.

– Я собирался спрыгнуть прямо перед поездом, и все было бы кончено. Но его не было слишком долго, и я передумал. – Пока вы ждали, думали о том, как может ощущаться смерть? – Никак, потому что после смерти ничего нет. – Она даст вам покой? – Жизнь не дала, поэтому могу только надеяться. О чем бы я его ни спросила – он уже задавал себе этот вопрос прежде. Он принял это решение отнюдь не в спешке.

Здесь считается, что каждый имеет право жить или умереть на своих условиях. Каждый сам должен решить, покончить с собой или нет – если, конечно, это делается не под угрозой и не вредит никому другому, – и мы не пытаемся отговорить от подобного шага. Нас обучают нужным эмоциональным приемам – как оставаться с ними до последнего вздоха, буде таково их желание. Мы слушаем, но не действуем.

Патрик пошел к двери, но вдруг услышал, как Эрика ахнула. Он резко повернулся. – Патрик... я знаю, кто мой брат. – Она улыбалась, а по щекам катились слезы. – Я знаю, кто мой брат...

Теперь, когда у меня уже руки на штурвале, – глаза его в предвечернем полумраке лихорадочно блестели, – когда у меня руки на штурвале... неплохое дело получишь в наследство, сынок. Разрази меня гром, по-настоящему хорошее дело! Всех к ногтю прижмем в Фьельбаке... А когда немцы наконец придут к власти, мы будем первые... Так что давай выпьем за будущее!

– Нет! Никогда! – Виола тряхнула головой. – Почему кто-то должен был угрожать Эрику, учителю истории на пенсии? Даже думать об этом дико. Абсурд! – Может быть... но, представьте себе, ему и на самом деле угрожали. Кому-то очень не нравился его интерес к нацизму и Второй мировой войне. Кое-кому не нравится, когда историю изображают не так, как бы им хотелось.

Она легла на кровать, поджала ноги, обхватила их руками и горько заплакала. Ее мозг тает. Секунда за секундой, минута за минутой. Кто-то безжалостно стирает жесткий диск ее памяти – и она ничего не может с этим поделать. Она совершенно беспомощна.

Во рту появился отвратительный сладковатый привкус. Мартин собрался и двинулся к трупу, сделав Пауле предостерегающий знак – лучше ей остаться на месте. Она мысленно согласилась. Чем меньше полицейских башмаков будет здесь топтаться, тем лучше. – Да... – выдохнул Мартин, борясь с подступающей тошнотой, – о естественной смерти говорить тут не приходится.

В комнате стояла полная тишина, если не считать тихого, зловещего, ни на секунду не умолкающего жужжания. Человек в кресле сидел неподвижно. Уже давно. Собственно, его нельзя было назвать человеком.

В салон ворвались двое молодых парней. Один из них сразу дал очередь в грудь водителю, который встал из-за руля. В руке у водителя была монтировка, которая без звона упала на покрытый резиновым ковриком пол кабины.

– Убери пистолет. Рамазан! Не стрелять! – скомандовал властный и сильный голос. Слон без труда узнал голос Мамонта. – Это мой родной брат-близнец.

Граната попала в камень-валун за спиной младшего сержанта. Осколки срикошетили, и, хотя слегка погасили рикошетом свою начальную скорость, все же ударили спецназовка в руки, не защищенные бронежилетом.

Следом за очередью раздался истеричный предсмертный крик бандита, а потом, уже неприцельно, выстрелил гранатомет. Бандит, видимо, успел нажать на спусковой крючок.

А с голыми кулаками что можно сделать против четырех автоматов! Затылок прикладом ему, естественно, разбили, но это уже в машине, после драки.

Но кем был его сосед в действительности, Мамонт не мог догадаться, даже принимал его за специально подселенного в барак «стукача», с которым давно уже пора бы разобраться.

В походе к Нанга-Парбат я снова чувствую себя свободным. Я чуть было не забыл, что самое главное сокрыто в дикой природе. Она делает нас из функциональных единиц снова людьми. Источником силы является не восхождение как таковое, порой достаточно пройтись по нетронутой земле, и это счастье. Не пойду — пропаду.

Мои занятия альпинизмом имеют больше общего с искусством, нежели со спортивными достижениями. Неважно, хожу ли по отдаленным горным долинам или альпийским лугам...

Остаться в живых в ледяной вышине – не что иное, как искусство. Жить настоящим моментом, а также счастье, которое получаешь в процессе восхождения, то есть многообразие переживаний, открытий, принимаемых решений, составляют то, что я считаю традиционным альпинизмом: восхождение как путешествие по страницам истории Земли и способ познания человеческой натуры.

Публикацией писем из Гималаев я преследую две цели: рассказать об опыте альпинизма за последние пятьдесят лет и предоставить вниманию читателя, пожалуй, самые искренние рассказы о Стране снегов. Это мои письма и ключевые письма других восходителей, необходимые для понимания двухсотлетней тяги людей к Гималаям.

Фразу: «Я не хочу с тобой разговаривать» никогда не произносят коты и настоящие мужчины. Зато ею охотно пользуются женщины. Но если жена в гневе заявляет мужу: «Я не хочу с тобой разговаривать», это не означает, что она замолчит. Нет, она разразится длинной речью, а роль молчаливого слушателя достанется мужу.

В каждый новый роман наша няня падает, как шаловливый щенок с обрыва в реку. Собачка выплывает на берег и опять бежит на край ямы. Ей очень нравятся мгновения полета в воздухе. Это так здорово! Уши хлопают по ветру, хвост трясется, воздух щекочет животик. Правда потом плюхаешься в реку, а вода холодная. Ну ничего, надо быстренько выскакивать, отряхиваться и повторять полет.

В молодости у тебя лицо, которое подарили родители, а в зрелости то, что сама заработала. Можно нарумяниться, напомадиться, но красивой не станешь: взгляд злой, при виде чужого нового платья личико перекашивается от зависти. А можно просто умыться, слегка напудриться и стать красивой: вокруг глаз морщинки от улыбок, ты радуешься новому платью подруги. Зло уродует людей, а добро делает их красивыми

Кот сел на задние лапы, прижался к полу, потом подпрыгнул, задрал хвост трубой и в секунду оказался на груди гостьи. Сергеева обняла британца и уткнулась лицом в его шерсть. Альберт Кузьмич обхватил ее голову передними лапами и жалобно замяукал.Краузе швырнула на пол веник и сковородку и начала всхлипывать, у меня защипало в носу.– Ни один мужчина меня так не любил, как кот Таню!

Хорошие манеры Соловья-разбойника позволяют ему съесть кого-то с помощью ножа и вилки, а потом проявить милосердие, и похоронить косточки сожранного со слезами на глазах.

Если женщина решила осчастливить мужчину, то ему спасения нет, поймает и осчастливит.

Налин было странно наблюдать, как этот муж-чина, на протяжении двенадцати лет являвшийся пылким любовником, молившим ее подарить ему свою плоть, и защищавший ее от жестокого мира, вдруг превратился в грозного и опасного зверя. Только сейчас она наконец поняла, почему все другие мужчины относились к нему с таким по-чтением, почему боялись его.

— Старик слишком жесток. Сейчас другие времена. Риск больше, чем может оказаться вы-года. — Нет, если четырьмя бандитами займутся Винсент и Пити, — возразил Пиппи. — Как ты смотришь, Винс? — Джорджио, — отозвался тот, — ты должен поговорить со стариком. Пусть заработают, вернут долг и идут себе с миром. Если же мы их закопаем, денег нам не видать.

Дон Доменико привел свою Семью к вершинам могущества. Он добивался этого с жестокостью, достойной Борджиа, хитростью Макиавелли, по-множенными на чисто американскую практич-ность и предприимчивость. Но превыше всего стояла патриархальная любовь к сподвижникам. Добродетель должна быть вознаграждена. Ущерб — отмщен. Средства к существованию — обеспе-чены.

— Тебе не поверят, — возразила Молли. — Тогда я это сделаю. — Прекрати говорить глупости, Эрнест, — дру-желюбно промолвила Клавдия. — Тебе всего пятьдесят шесть лет. Слишком рано умирать из-за денег. Ради принципов, ради своей страны, из-за любви — еще куда ни шло, но только не ради денег.

Убедившись в том, что уже попал в кадр, Сканнет плеснул жидкостью из бутылки прямо в лицо Афине Аквитане. — Отведай кислоты, сука! — выкрикнул он, а затем посмотрел прямо в объектив камеры, напустив на себя серьезное, полное достоинства выражение, и добавил: — Она заслужила это.

Баллаццо понял намек. Дон Доменико скор на расправу. Наказание приходит даже без преду-преждения. И всегда одно — смерть. Впрочем, как еще поступать с отступником? После этого дон отпустил Баллаццо, но, про-вожая Пиппи до дверей, уже у самого порога помедлил, а затем притянул племянника и про-шептал ему на ухо: — Не забывай о нашей с тобой тайне. Храни ее до самой смерти. Я не давал тебе приказа.

Он влюбил ее в небо, подарил ей крылья. Он дал ей больше, даже не догадываясь об этом.

Он прекрасно помнил, как они лежали с Адель в таком поле и казалось, что счастье только начинается. Но у них все еще впереди. Это тоже судьба, что он снова в этом месте.

Нет, Адель не было стыдно за прошлое! За любовь не может быть стыдно!

Он прожил с Патрицией пятнадцать лет, но так и не научился читать по ее глазам. А тут... даже слов не надо! Стоит только взглянуть в серо-голубые глаза, чтобы понять, что их обладательница волнуется.

Почему-то она увидела лицо Марко: он улыбался, в его глазах играли искры, когда он смотрел на самолеты. Она еще помнила, с какой любовью он рассказывал об их отличиях. Он передавал эту любовь ей с каждым поцелуем во время взлета.

Чудовище видит меня сквозь тонированные стекла, оно узнает меня в любом обличье, найдет меня по следу, по запаху, оно не оставит меня в живых. Оно заберет у меня мое дитя, оно убьет меня. Оно не пощадит…

Что я вообще натворила, черт возьми? Как могла так потерять голову? И как все исправить, если он уже ушел?

Новый поцелуй был терзающим и острым. Он был настойчивым и обжигающе горячим. Таким волнующим, что по моей коже разбежались мурашки. И вдруг на меня обрушился весь мир: с его раскаленным в воздухе запахом страсти, с шумом листвы, пением птиц, гудением машин вдалеке, яркими солнечными лучами и стрекотом насекомых.

Я поцеловал Полину, и мне захотелось большего. Чтобы ее глаза смотрели только на меня, чтобы мысли были обо мне, чтобы ее тело желало только меня. Но больше всего я хотел ее сердце, потому что уже тогда понимал: ее любовь излечит меня. Любовь излечивает вообще от всего. Она даже из чудовища может сделать вполне нормального человека.

У меня не было никаких женщин после тебя. Ни одной, – признаюсь я, когда она немного успокаивается. – Я любил тебя. Я думал, что потерял тебя. Я оплакивал тебя каждый день. Я скучал. Я и сейчас люблю.

Незадолго до смерти моего сына принцесса Диана навещала его в больнице. Чтобы изменить отношение к СПИДу, она снимала свои встречи с пациентами. В конце она спросила, нет ли в отделении тяжелых пациентов для встречи без камер. Одним из них был Генри. «О, мэм, — улыбнулся ей он, — у нас с вами есть нечто общее. Барбара Барнс была моей няней, прежде чем заняться воспитанием принцев Уильяма и Гарри».

Мы раздали викторианские платья местным жителям Мюстика, не признавшись в том, что это очень старомодные костюмы. Не уверена, что появление королевы произвело на них впечатление — думаю, они ожидали увидеть королеву Англии в мантии и короне. Спустившись на берег, Елизавета II сказала принцессе Маргарет: «Я не думала, что Мюстик — это викторианская машина времени».

Принцесса Маргарет перестала заглядывать в собственные ящики, предоставив это горничной, потому что Тони имел привычку оставлять ей небольшие записки типа: «Ты похожа на еврейскую маникюршу, и я тебя ненавижу». Маргарет привыкла, что к ней относятся с предельным уважением — все ей кланялись и называли ее «мэм». Тони это обижало, и он выплескивал свое раздражение в коротких грязных записках.

Как наследный граф-маршал, герцог Норфолк уже организовывал коронацию Георга VI. У него все было строго определено: 94 графика — каждая часть церемонии коронации Елизаветы II была расписана по минутам, все движения и перемещения. Он учел даже такую мелочь, что его собственную лысину нужно несколько раз припудривать, поскольку церемонию планировалось снимать с воздуха.

Я переворачивала страницы, хмурясь на неразборчивое зеркальное письмо да Винчи, и с интересом рассматривала рисунки и чертежи. Моя семья владела этим сокровищем не менее двухсот пятидесяти лет. К сожалению, пришлось его продать — деньги нужны были на содержание поместья. В 1994 году рукопись приобрел Билл Гейтс. Лестерский кодекс стал самой дорогой книгой в мире — и в нем сохранилась моя ДНК.

Принцесса же Маргарет была озорной, веселой, изобретательной — лучшей подругой, какую только можно придумать. Мы носились по всему Холкему среди картин и статуй, устраивали проделки в лабиринтах коридоров или выпрыгивали из дверей прямо на лакеев, которые несли подносы из кухни. Принцесса Елизавета вечно нам выговаривала: «Нельзя так вести себя, Маргарет! Ты не должна так поступать, Энн!»

Как только на вызов ответили, Василиса вырвала у него трубку. Она должна была требовать от милиции немедленного действия. Время сейчас работало против ее родителей. А может быть, их уже поздно было спасать.