Для одинокой женщины в парке после наступления темноты любой район опасен.

Мы знали, чтó грядет, но нам не очень в это верилось, поэтому мы готовились спустя рукава не усердствуя…

Если появится неопровержимое доказательство того, что мы живем внутри симуляции, то правильной реакцией на эту новость должно быть: «Ну и что с того?» Жизнь, прожитая внутри стимуляции, все равно остается жизнью.

Звезды вечно не горят.

Когда тебе двадцать лет, когда впереди еще столько времени, что его, кажется, хватит для принятия сотни решений, для выработки сотни мнений и их дальнейшего пересмотра – ты вытаскиваешь карту и должен прямо тут же и решить, оставить ли эту карту себе и раскрыть следующую, или же раскрыть первую, а вторую оставить у себя. И, не успеешь оглянуться, как колода уже разыграна,

Ох уж эти воспоминания о былом, как любил говорить мой отец: если не будешь осторожен, они тебя запросто распотрошат, как рыбку.

Я понимаю: выбор, правильный по определению – это тот способ, с помощью которого жизнь кристаллизует утраты.

Если бы мы влюблялись только в тех, кто нам идеально подходит, тогда люди и не поднимали бы столько шума из-за такого явления, как любовь.

- Вот в чем проблема для тех, кто родился в Нью-Йорке, - печально заметил старый продавец газет. – У вас нет того Нью-Йорка, где вам есть, куда сбежать.

Я, собственно, вот что хочу сказать: будьте осторожны, демонстрируя то, чем вы особенно гордитесь, ибо наш мир не преминет использовать это против вас.

Не думаю, что смогу быть в ответе за чужое сердце. Честно говоря, я и со своим-то не справляюсь.

Пространство между нами потеплело и как-то уменьшилось. Не знаю, то ли он придвинулся ко мне, то ли я к нему. Но теперь я стояла перед ним достаточно близко, чтобы ощутить его чистый запах с легкой примесью пота и дерева.

Это могло бы стать моим девизом. Отдать всю кровь до капли ради тех, о ком я заботился. Уже слишком поздно спасать мою мать, и мне остались лишь печаль и злость. Эта злость, так похожая на отцовскую, струилась по венам. Она вспыхнула и продолжала гореть. Мне так хотелось погасить ее совсем, но не получалось. И я мог сделать лишь одно — направить ее на защиту тех, кто в этом нуждался.

Это мое убежище, — думала я во время работы. — И оно спасет меня. Поможет построить будущее, которое будет принадлежать лишь мне. И ничто из сказанного, или несказанного, мамой, не сможет его у меня отобрать.

Он заключил меня в безопасность объятий, а я закрыла глаза и прижалась к нему, позволяя себя поддержать. Я не помнила, когда в последний раз делила с кем-то бремя. Он же принял все молча, и на несколько драгоценных мгновений я застыла в его укрытии; от него пахло свежестью и чистотой после душа. Теплом

Сердце женщины — не просто комната, полная чувств, где варианты выбора четко запечатлены на белых стенах, словно на выставке. Это глубокие катакомбы, на составление карты которых уходит вся наша жизнь.

Боль — незначительная плата за доступ к безграничной мудрости.

Высшее благо для меня — свобода. У меня особое счастье: я не дорожу никем и ничем, ни в ком и ни в чем не нуждаюсь. Тем и горжусь.

Теперь прямой пользы от насилия нет. Оно стало выплеском эмоций, раскрепощением подавленных желаний. Убив, человек, должно быть, испытывает облегчение, будто помочился.

Нужно все-таки заботиться и о теле, иначе душа отлетит от него.

Любители кошек нуждались в умных помощниках, любители собак — в помощниках сильных. Первые, прежде всего, ценили свободолюбие, независимость, вторые — послушание, преданность. Одни предпочитали ночь, другие — день.

Просто они поклоняются не тем богам. Пусть возродится культ Бастет!

Зазвонил телефон, и я, посмотрев на экран, ощутила трепет надежды — вдруг это Джек? Даже его короткие, лаконичные эсэмэски поднимали мне настроение, служа доказательством того, что он не забыл о моем существовании.

Такие как я, просыпаются рано только для того, чтобы ночь быстрее закончилась, чтобы успокоить движения неугомонных мертвецов, блуждающих в самые темные часы между закатом и восходом солнца.

Там же всякие чудеса природы, да? Кипящие гейзеры, горячие источники, ледники… Ты же шотландец, вы такое любите.

Они непринужденно болтали о еде и кормили друг друга, но не так сентиментально, как в фильмах. Из блюд у них была соленая рыбная похлебка, сладкая маринованная свинина, стейк с кровью, дважды запеченный картофель, обжаренные помидоры с бальзамическим уксусом и розмарином...

Взгляд Алекса встретился с глазами Люси. Ее чувства обострились: около его зрачков девушка заметила маленькие янтарные вкрапления, позавидовала густым ресницам, почувствовала легкий укол его щетины на пальцах, а в груди вдруг разлилось теплое, терпкое чувство.

— Пыталась найти другую работу без всяких рекомендаций, а моя дурная слава быстро распространилась. Меня нигде не брали. — Кроме Исландии. — Кроме Исландии.

Исландия — это не наказание, это второй шанс, и им она воспользуется сполна.

Судья Родз еще раз прошелся по всем пунктам, добавив, что смертный приговор заменят пожизненным без права на апелляцию, если Винсент Кинг признает себя виновным. Уок трудно вдохнул. Сделка предложена. Когда прозвучал вопрос о признании вины, Винсент взглянул в глаза Уоку и отчеканил: – Я невиновен.

– Иди в гостиную, Уок, – произнес Винсент. Горячий, липкий от пота лоб; ствол, нацеленный на друга детства. Осознание ситуации не заставило Уока опустить оружие. Им управлял адреналин. – Что ты наделал? – Поздно, Уок. Уже ничего не исправишь. Иди в гостиную, позвони кому следует. Я буду здесь, с места не сдвинусь.

– Не хочется, ох как не хочется применять к тебе особые методы… Прозвучало это так, что Дачесс поверила в его нежелание. – Но ты все равно применишь. – Да. Он вытянул ручищу, едва не коснувшись Дачесс, порылся в бардачке, извлек солнечные очки. Захлопнул крышку не прежде, чем на Дачесс зыркнуло пистолетное дуло.

Из гримерок она вышла собственно в зал, прямо к бару, где бокалы и бутылки множились в зеркальной стене. Взяла бутылку «Курвуазье», открыла, облила кожаный диванчик. Достала спички, подожгла сразу весь блок, швырнула в кабинку, уставилась на гипнотическое голубое пламя.

– Я тут про Винсента Кинга думал. Говорят, он сегодня выходит – это правда? – Правда. Милтон присвистнул. – Тридцать лет, Уок. Должно было быть десять, и то – в худшем случае. И было бы, если б не драка. Отчета о ней Уок не видел, знал только, что на его друге две смерти. Десять лет переросли в тридцать, непредумышленное убийство – в умышленное с особой жестокостью; пацан вырос в мужчину.

– Ты слыхала про Винсента Кинга? Они как раз переходили Фишер-стрит. Дачесс взяла Робина за руку. – Почему ты спрашиваешь? Что тебе известно? – Что он убил тетю Сисси. Тридцать лет назад. В семидесятые, когда каждый дядька ходил с усами, а мама причесывалась по-другому чем как сейчас.

«Убить гниду. Уничтожить, чтобы не пачкала землю, - мысль сверлила мозг, гнев затмевал разум. – Избавиться от этой падали раз и навсегда!» Богданов приставил пистолет ко лбу Спасова, тот заскулил и зажмурил глаза.

Мужчина в костюме достал из ящика комода пистолет, по всей видимости принадлежавший Тодорову-Горуне, и вложил его в руку пленника. «Черт, он заставит его застрелиться, - понял Богданов и метнулся от окна к команде: «На штурм!»

Группа рассредоточилась, каждый занял удобную позицию, чтобы просматривалась и дорога, и дом. Богданов подобрался ближе к окну, заглянул внутрь. Тодоров-Горуня сидел на стуле за столом, перед ним лежала стопка белой бумаги и ручка.

Воспользовавшись их замешательством, капитан Солодовников, угрожая пистолетом, быстро уложил всех на пол, вместе с Богдановым связал всем троим руки и ноги, после чего рассадил вдоль стены.

- Не начни я размахивать «вальтером», может, немцы и не открыли бы огонь. А теперь что? Оба моих товарища получили ранения и все из-за моей неосторожности.

Назначение даты непосредственной подготовки к вооруженному народному восстанию и свержению правительства – лишь вопрос времени. Что бы ни задумали немцы, им нас уже не остановить.

Настоящая ведьма творит зло людям от всей своей души, и у нее просто не случается хорошего расположения духа, она всегда всем недовольна.

Знаешь, извинение у женщины ндо просить сразу, независимо от того, виноват ты или нет. - Почему? – не понял Петя. Степан встал. - Долгий разговор. Если кратко, то в семье всегда один не прав и виноват, а другой его жена.

На этом пятисортном телепроекте я согласилась сотворить чудо со страшилами лишь после долгих уговоров. И лишь потому, что у меня между соревнованиями и окрасотавливанием самых ярких звезд шоу-бизнеса мира случайно оказалось окно. А тренировать руку и глаз следует ежедневно. Садитесь!

Спустя короткое время я помчалась по пустому шоссе. Как только «белую ведьму» начинало клонить в сторону, на помощь приходила швабра, я быстро опиралась на нее, удерживала равновесие и летела далее.

- Моя жена начинающая мегера, - объявил Степа. Я наступила мужу на ногу. Начинающая мегера! Надо же такое придумать. - Ее пригласили поучаствовать в шоу, - не утих Степан, - а начинающей мегере нельзя ударить в грязь лицом.

Если очень хочешь что-то, а никак не получаешь это, то просто перестань это что-то хотеть

Труп лежал у самой кромки зарослей. Поломанные ветки, засыхающие листья ясно показывали, где тащили тело и как его бросили сюда. Темно-синяя милицейская форма еще не натянулась - лежавшее лицом вниз тело еще не начало распухать, но на кистях рук и шее убитого хорошо были заметны трупные пятна.

Серов напряженно размышлял, разглядывая странные документы, на которых были фото командира корпуса генерала Максимова. Стопка бланков с красной полосой поперек текста и фашистский орел в углу со свастикой. На одних текст на немецком языке, на других на русском.

Отбив локтем ствол автомата, Косович обхватил шею диверсанта сгибом локтя и прижал его ноги своей ногой, лишив возможности двигаться. Машинально противник схватился Косовича за руки, но это не могло продлиться долго.