Но отношения внутри семьи оставались напряженными, чему не способствовала взаимная антипатия между новой королевой Елизаветой, которую Уоллис называла «Куки», и Уоллис, которую Елизавета никогда не называла иначе чем «Эта женщина».

Состоялся брак, который ни за что не должен был окончиться крахом. Цена была слишком высока.

Помимо ее разводов в правительственных кругах давно существовали опасения о пригодности Симпсон в качестве возможной королевы – не в последнюю очередь из-за ее прогерманских взглядов, любовников и больших трат принца на ее подарки – в том числе драгоценные камни. За ней было установлено наблюдение полиции

«Это или какое-то подобное письмо, возможно, привнесло в маленький узкий мир Хейзел чуточку тщеславия и лести, которые так хорошо знакомы мужчинам и женщинам в стремительной цивилизации городской жизни, — писал он. — Она, бедная деревенская простушка, чья красота представляла реальную опасность, вскоре стала мотыльком перед пламенем, и судьба предназначила ее для огня».

По словам Клеменса, Хейзел, известная своей разборчивостью в вопросах моды, была «одета ненормально, необычно, неестественно, учитывая ее привычки». На ней были три юбки в погоду выше тридцати градусов. На ее одежде нашли шесть английских булавок. Кто-то раздел ее, а потом снова одел, и этот кто-то плохо разбирался в женской одежде.

Репортеры — «сыщики-хокшоу в резиновых сапогах», на языке того времени — вторглись в Сэнд-Лейк и Трой, отслеживая зацепки, проверяя подозреваемых и улики, преследуя всех, кто когда-либо пересекался с загадочной Хейзел Айрин Дрю. Каждое предположение тут же попадало на первую страницу. Оргии в летнем лагере! Женщин удерживали против их воли! Тайные любовники! Греховная беременность!

Журналисты потребовали объяснить, почему он не попытался опознать тело, и он ответил: «Зачем? Вы же говорите, что черты лица нельзя было распознать. Я мог узнать ее только по одежде. Но я так давно не видел Хейзел, что понятия не имею, во что она была одета в этот раз, так что какой в этом прок?» И самое странное — он проигнорировал предложение соседа сообщить сестре, что ее дочь мертва.

Имелись и основания для оптимизма. Убийца был небрежен и далеко не так умен, как он думал. Расположив шляпу и перчатки так, чтобы можно было предположить самоубийство, он никого не обманул — и оставил ключи к личности своей жертвы, возможно, покинув место преступления в спешке.

Плотно сбитый юнец, который помог вытащить тело из пруда, знал мертвую девушку и даже разговаривал с ней в этом самом районе всего пять дней назад, когда она была одета в точно такую же одежду, которая скрывала сейчас ее мертвое тело. И все же он не сказал ни слова.

Нежность его улыбки пронзила ее сердце, она смотрела на его знакомое лицо, каждая черточка, каждая особенность которого отпечаталась в ее памяти, и понимала, что влюблена в него сильнее, чем когда бы то ни было.

Я заявила, что вряд ли кто-то откликнется или даже поймет, что он пытается сказать своим объявлением. А он с уверенностью ответил, что ненормальные или чокнутые поймут. И оказался прав.

Соседи разговорились и несли предсказуемое: девочки хорошие, слегка бунтующие подростки, какой ужас, такое не должно повториться.

И теперь даже в барах нельзя покурить. Да, известно, что так во всем мире, но ведь бар – место нездоровое, прости Господи.

Внешне они стали похожими, как супружеские пары, живущие вместе десятилетиями, или как те одиночки, что заимствуют выражение «лица» обожаемых домашних питомцев.

Иногда мне кажется, что эти сумасшедшие — не настоящие. Они служат воплощением городского безумия, неким предохранительным клапаном. Не будь их, мы бы поубивали друг друга или умерли бы от стресса.

Мы не были ни худыми, ни истощенными, скорее запуганными, но страх не похож на отчаяние.

Конечно, все мы разные, но именно озеро — то, ради чего мы здесь, то, что нас сюда заманило. Все мы ценили определенную эстетику, определенный образ жизни. И вот мы привязаны к этому месту, друг к другу, именно озеро нас объединяет. Через его призму мы воспринимаем друг друга. Считаем, что между нами есть что-то общее.

Когда люди боятся, тайное становится явным.

Вот странный урок, усвоенный во время пандемии: жизнь может быть спокойной и перед лицом смерти.

Парадокс: я хочу домой, но готова смотреть на земные восходы целую вечность.

Для одинокой женщины в парке после наступления темноты любой район опасен.

Мы знали, чтó грядет, но нам не очень в это верилось, поэтому мы готовились спустя рукава не усердствуя…

Если появится неопровержимое доказательство того, что мы живем внутри симуляции, то правильной реакцией на эту новость должно быть: «Ну и что с того?» Жизнь, прожитая внутри стимуляции, все равно остается жизнью.

Звезды вечно не горят.

— Мое настоящее имя — то, что дал мне отец. Меня зовут Тумуринде. Знаете, что оно означает? „Защитите ее“.

Но Богоматерь Нильская была черной; ее лицо было черным, ее руки были черными, ее ноги были черными. Богоматерь Нильская была чернокожей женщиной, африканкой, руандийкой — и действительно, почему бы и нет?

Итак, вы все еще собираетесь делать то, что сказали?

Женщины созданы для того, чтобы страдать.

Нет лицея лучше, чем лицей Богоматери Нильской. И лицея выше тоже нет. «Две с половиной тысячи метров», — гордо заявляют белые учителя. «Две тысячи четыреста девяносто три», — поправляет учительница географии сестра Лидвина. «Под самыми небесами», — молитвенно сложив ладони, шепчет мать настоятельница.

Это не ложь, это политика.

Не думаю, что смогу быть в ответе за чужое сердце. Честно говоря, я и со своим-то не справляюсь.

Пространство между нами потеплело и как-то уменьшилось. Не знаю, то ли он придвинулся ко мне, то ли я к нему. Но теперь я стояла перед ним достаточно близко, чтобы ощутить его чистый запах с легкой примесью пота и дерева.

Это могло бы стать моим девизом. Отдать всю кровь до капли ради тех, о ком я заботился. Уже слишком поздно спасать мою мать, и мне остались лишь печаль и злость. Эта злость, так похожая на отцовскую, струилась по венам. Она вспыхнула и продолжала гореть. Мне так хотелось погасить ее совсем, но не получалось. И я мог сделать лишь одно — направить ее на защиту тех, кто в этом нуждался.

Это мое убежище, — думала я во время работы. — И оно спасет меня. Поможет построить будущее, которое будет принадлежать лишь мне. И ничто из сказанного, или несказанного, мамой, не сможет его у меня отобрать.

Он заключил меня в безопасность объятий, а я закрыла глаза и прижалась к нему, позволяя себя поддержать. Я не помнила, когда в последний раз делила с кем-то бремя. Он же принял все молча, и на несколько драгоценных мгновений я застыла в его укрытии; от него пахло свежестью и чистотой после душа. Теплом

Сердце женщины — не просто комната, полная чувств, где варианты выбора четко запечатлены на белых стенах, словно на выставке. Это глубокие катакомбы, на составление карты которых уходит вся наша жизнь.

Зазвонил телефон, и я, посмотрев на экран, ощутила трепет надежды — вдруг это Джек? Даже его короткие, лаконичные эсэмэски поднимали мне настроение, служа доказательством того, что он не забыл о моем существовании.

Такие как я, просыпаются рано только для того, чтобы ночь быстрее закончилась, чтобы успокоить движения неугомонных мертвецов, блуждающих в самые темные часы между закатом и восходом солнца.

Там же всякие чудеса природы, да? Кипящие гейзеры, горячие источники, ледники… Ты же шотландец, вы такое любите.

Они непринужденно болтали о еде и кормили друг друга, но не так сентиментально, как в фильмах. Из блюд у них была соленая рыбная похлебка, сладкая маринованная свинина, стейк с кровью, дважды запеченный картофель, обжаренные помидоры с бальзамическим уксусом и розмарином...

Взгляд Алекса встретился с глазами Люси. Ее чувства обострились: около его зрачков девушка заметила маленькие янтарные вкрапления, позавидовала густым ресницам, почувствовала легкий укол его щетины на пальцах, а в груди вдруг разлилось теплое, терпкое чувство.

— Пыталась найти другую работу без всяких рекомендаций, а моя дурная слава быстро распространилась. Меня нигде не брали. — Кроме Исландии. — Кроме Исландии.

Исландия — это не наказание, это второй шанс, и им она воспользуется сполна.

Судья Родз еще раз прошелся по всем пунктам, добавив, что смертный приговор заменят пожизненным без права на апелляцию, если Винсент Кинг признает себя виновным. Уок трудно вдохнул. Сделка предложена. Когда прозвучал вопрос о признании вины, Винсент взглянул в глаза Уоку и отчеканил: – Я невиновен.

– Иди в гостиную, Уок, – произнес Винсент. Горячий, липкий от пота лоб; ствол, нацеленный на друга детства. Осознание ситуации не заставило Уока опустить оружие. Им управлял адреналин. – Что ты наделал? – Поздно, Уок. Уже ничего не исправишь. Иди в гостиную, позвони кому следует. Я буду здесь, с места не сдвинусь.

– Не хочется, ох как не хочется применять к тебе особые методы… Прозвучало это так, что Дачесс поверила в его нежелание. – Но ты все равно применишь. – Да. Он вытянул ручищу, едва не коснувшись Дачесс, порылся в бардачке, извлек солнечные очки. Захлопнул крышку не прежде, чем на Дачесс зыркнуло пистолетное дуло.

Из гримерок она вышла собственно в зал, прямо к бару, где бокалы и бутылки множились в зеркальной стене. Взяла бутылку «Курвуазье», открыла, облила кожаный диванчик. Достала спички, подожгла сразу весь блок, швырнула в кабинку, уставилась на гипнотическое голубое пламя.

– Я тут про Винсента Кинга думал. Говорят, он сегодня выходит – это правда? – Правда. Милтон присвистнул. – Тридцать лет, Уок. Должно было быть десять, и то – в худшем случае. И было бы, если б не драка. Отчета о ней Уок не видел, знал только, что на его друге две смерти. Десять лет переросли в тридцать, непредумышленное убийство – в умышленное с особой жестокостью; пацан вырос в мужчину.

– Ты слыхала про Винсента Кинга? Они как раз переходили Фишер-стрит. Дачесс взяла Робина за руку. – Почему ты спрашиваешь? Что тебе известно? – Что он убил тетю Сисси. Тридцать лет назад. В семидесятые, когда каждый дядька ходил с усами, а мама причесывалась по-другому чем как сейчас.

«Убить гниду. Уничтожить, чтобы не пачкала землю, - мысль сверлила мозг, гнев затмевал разум. – Избавиться от этой падали раз и навсегда!» Богданов приставил пистолет ко лбу Спасова, тот заскулил и зажмурил глаза.