Кротов осознал грозящую опасность слишком поздно. Первый удар он попытался блокировать рукой, и по иронии судьбы тяжеленные сувенирные часы попали в наручные часы отчима «Orient Star», приобретенные им неделю назад за тридцать две тысячи рублей. Стекло циферблата разлетелось льдистыми брызгами.

Он плохо помнил, как вышел из подъезда. Едкий пот заливал багровое от натуги лицо и выжигал глаза, грудь ходила ходуном, сердце вот-вот было готово выскочить наружу. Как в тумане, шатающейся походкой он приблизился к белой «Газели» с эмблемой красного креста, припаркованной у подъезда.

Редактор вызвал меня в кабинет. Он услышал, я хочу, чтобы мое имя под статьей писали как Джей Ар Мёрингер, без точек. — Без точек? Джей Ар Мёрингер, без точек? — Да, сэр. — А как расшифровывается Джей Ар? — Джей Ар, — сказал я, — не расшифровывается никак. — То есть это официальное имя? Просто Джей и Ар? — Да, сэр. Ну зачем я пропил те семьдесят пять долларов, что мама прислала на смену имени?

Я позвонил маме сообщить, что собираюсь сменить имя. Мама одобрила мою идею, и сказала, что переведет деньги. Выходя из офиса «Вестерн Юнион», я решил, что прощание с Джоном Джозефом Мёрингером-младшим должно пройти с помпой. Пошел в город и завернул в бар. — Счастливого пути, Джуниор! — сказал я, поднимая пиво. — Увидимся, Джуниор! — поддержала меня Биби. — Сайонара, козел! — заорал бармен.

Сидя в электричке, терзаемый невыносимым похмельем, я разговаривал сам с собой, задавал себе вопросы. Я что, алкоголик? Я так не думал. Если у меня и была зависимость, то от бара. Я не мог представить жизни без него. Не мог даже помыслить о том, чтобы уйти. Куда я пойду? И кем тогда стану? Сама мысль о том, чтобы все бросить — бар и свое представление о мне в баре, — наводила на меня ужас.

Вечер за вечером я сидел за столом, описывая голоса, раздающиеся в баре, и заразительный смех мужчин и женщин, собравшихся вместе там. Я пытался писать о лицах, тонущих в облаке дыма, которые напоминают призраков из туманного небытия, и разговоры, перепрыгивающие со скачек на политику, с моды на астрологию, с бейсбола на громкие романы — все за одним стаканом пива.

Стоило нам подрулить к школе, как дед на глазах переменился. Из «Пинто» он вылез элегантно, словно из лимузина на вручении премии «Оскар». Попивая кофе, он просвещал других отцов по разным вопросам — от истории США до рынка ценных бумаг. Все сидели, открыв рты. По пути домой сказал: — Дед, ты был восхитителен! — Это свободная страна. — Спасибо тебе! — Никому не говори — это у тебя внутри.

Наш дед держал родных на расстоянии с помощью телевизионных отбивок и рекламных слоганов. Мы рассказывали ему, как прошел день, а он в ответ кричал: «Это свободная страна!». Просили передать фасоль, и он говорил: «Лучший вкус настоящей сигареты». Предупреждали, что у собаки завелись блохи, и он откликался: «Никому не говори — это у тебя внутри».

Я еду на Освенцимский процесс. О нем читали в газетах: репортажи, поначалу привлекавшие мало внимания, вскоре вызвавшие равнодушие. Концлагерные зверства — кто будет это слушать, кому это еще интересно? Мы ведь уже все знаем. Недавно я мимоходом сказал: — Я поеду на Освенцимский процесс. В ответ среди гостей на мгновение установилось смущенное молчание. — Да, да, ужасно, — сказал кто-то в толпе.

Ваня просто повторял, как попугай, агитацию и пропаганду, компенсируя недостаток здравого смысла верностью, а недостаток аргументов — энтузиазмом. Он сказал: — Красное знамя реет на Луне! А я ответил: — Очень хорошо, Ваня, но здесь, в Восточном Берлине, тоже было бы чем заняться. Домишки такие убогие — а уж двадцать лет прошло.

Люди теперь выбрасывают свои ордена и погоны. Земля кишит галунами унтер-офицеров и железными крестами, мы ступаем прямо по ним, а среди них лежат старые купюры в пятьдесят марок. Говорят, все деньги тоже обесценились, и когда нам перепадает сигарета, мы развлекаемся тем, что зажигаем ее скрученной купюрой в десять марок; нам это кажется дешевым и высокомерным способом получать удовольствие.

Когда мы маршируем по городу, то проходим мимо казарм. Там размещаются члены СС, и когда они слышат шаги нашего марша, они подскакивают, несутся, бегут к окнам. Эсэсовцы с большими, испуганными глазами, мундиры расстегнуты, некоторые из них умывались и спешат к окнам в одном белье, один направляет в нашу сторону бритву, словно присягая на верность. Но нет, мы все же не американцы.

Мои родители почти ничего не рассказывали мне про немецкое поражение в 1918 году и репарации, наложенные Версальским договором. В Эйхкампе никогда не обсуждали немецкий позор, вероятно, ему было самое место в Потсдаме. В Эйхкампе не велись сплетни о негативных моментах немецкой истории. Люди все время боялись опять скатиться вниз, и вот к власти пришел человек, который хотел поднять их еще выше.

Правление Гитлера прокатилось над Эйхкампом, словно воля божья. Никто об этом не просил, никто не мог этому противостоять. Оно просто наступило, как новое время года. Час пробил. Это было природное явление, а не воздействие человеческого общества. Никто не принимал в этом участия, никто не был нацистом.

Он сказал: «Валенсия, жизнь похожа на музыку. Она состоит из звука и тишины». Он напомнил мне один из моих любимых музыкальных терминов – фермата. Этот символ – скобка поверх точки. Композиторы ставят его перед особо красивым разделом. Как и все в музыке, пауза не случайна. Фермата подчеркивает красоту того, что произойдет дальше. В то утро он уехал, пообещав, что у нас все будет прекрасно…

Время от времени миссис Валентайн накапливает небольшую задолженность по кредитной карте. Миссис Дэвис читает ей лекции о финансовой ответственности, но чего миссис Дэвис не понимает, так это того, что миссис Валентайн делает это нарочно – чтобы иметь возможность встретиться со сборщиками долгов. В последнее время она ищет общения в необычных местах. Приходится. Все обычные исчерпаны.

Сейчас все стало по-другому: я впервые в жизни чувствую ответственность за собственную судьбу, и это упоительное ощущение.

Прошло чуть больше четырех месяцев с тех пор, как он ушел, а мы можем разумно уладить довольно сложную ситуацию, что явно положительный сдвиг и несомненный шаг вперед для нас обоих. Но все равно чтоб тебе было пусто, чертов кобель.

Это мой брак и мое решение, и мне невыносима мысль о том, чтобы все это полетело в тартары.

Вопрос: Как понять, что у вас климакс? Ответ: Вы принимаетесь рыдать при виде молодоженов.

Они оба молчат. Стоят, не сходя с места, упиваясь друг другом. Во всяком случае, такое впечатление, что он не прочь выпить маму. Потом он протягивает руки и останавливается перед ней. Берет ее маленькие ручки в свои большие и почтительно целует их, словно святыню. Фу, как пошло. Не хочу смотреть, но не могу отвернуться.

Не замечая леденящего снега под ногами в чулках, Хелена пробежала через двор, потом под купольной аркой и наконец выбежала на улицу. Сквозь стук крови в ушах она смутно слышала позади мужской голос, кричащий ее имя. Она не оглянулась.

Я знал, что хорошее долго продолжаться не может. Чудесный день с любимой на пляже – это значит, что дома ждет беда.

Почему люди ненавидят карту своей жизни, которая появляется на их телах, морщины, но при этом восхваляют дерево вроде этой оливы или выцветшую картину, или почти заброшенное, необитаемое здание за их древность.

Тяга к смерти записана в человеческих генах. Если она не находит выражения в драке с внешним врагом, то люди набрасываются друг на друга. По этой причине мы, кошки, не являющиеся природными самоубийцами, должны прийти им на смену.

Никогда не пойму людей! Мир рушится, а им лишь бы веселиться!

Эх, люди! Бывают моменты, когда я удивляюсь, зачем теряю время на попытки их спасти, если они все делают для того, чтобы сгинуть.

Защитите меня от моих друзей, со своими врагами я сам справлюсь,

Тому, кто владеет книгой, подвластны время и пространство. Только книга дарует мысли бессмертие.

«Вожди – не те, кто сильнее остальных, а те, кто создает впечатление, что меньше всех удивлены новыми событиями».

Ведь что такое жизнь, как не танцы на могилах?

Бог создал человека с глазами спереди, а не на затылке, а это значит, что мы должны думать о том, что будет, а не о том, что было.

Настоящая мудрость заключается в том, чтобы связать все воедино — тогда проявляется истинная форма всего сущего.

Каждый, кто ищет спасения, должен сделать три вещи: изменить свое место жительства, изменить свое имя и изменить свои поступки.

Вещи, о которых не говорят, перестают существовать.

Если бы люди могли читать одни и те же книги, они жили бы в одном мире.

Тяжелая ваза из толстого узорчатого стекла, стоящая на подоконнике, с глухим звуком обрушилась на его голову. Комната растворилась в ярком, ослепляющем свете. Ноги Токаря подогнулись. Он рухнул на пол.

Прежде, чем Винстон успел нажать на курок, Токарь налетел на него с такой чудовищной силой, что тот впечатался в стену, опрокинув стол и пару стульев. От удара палец его дрогнул. Прогремел выстрел.

Нина — тряпичная кукла. Она позволяла делать с собой всё и, кажется, хотела большего. Выпустив грудь, Токарь ладонями сдавил её лицо. Нина вскрикнула.

Шесть лет назад Токарь по пьяни завалил какого-то дерзкого патлатого байкера. Бросил его труп в кусты, за гаражи. Мотоцикл в тот же вечер скинул знакомому перекупу. Потом закутил у каких-то шалав и через два дня вернулся домой.

Свой первый срок он отмотал ещё до того, как попробовал героин. На «малолетке». С тех пор тюрьма стала для него домом, который Токарь покидал лишь на короткое время.

Забыв о своём случайном маленьком развлечении, Токарь, а вместе с ним и все остальные, восхищенно смотрел на свою спутницу. Три дня — слишком короткий срок, чтобы привыкнуть к её красоте.

Я развязываю тесемку, и из тетради выпадает карточка с золотым тиснением. Поднимаю ее и переворачиваю. Это приглашение на свадьбу. Я раскрываю тетрадь и листаю ее. Это лучше, чем пистолет. Это дневник Ханны.

Когда мама умерла, врачи сказали, что это случайная передозировка, но я знала, что это не так. Я думаю, она в буквальном смысле чувствовала, что ей незачем жить. Надо ли говорить, что я также частенько подумывала о том же, до тех пор пока Ханна Уилсон не вернулась в мою жизнь.

«Никогда не отнимай деньги у богатых», – я усвоила это на собственной шкуре. Они могут простить что угодно, кроме кражи денег.

– Деньги мне не нужны, – сказала я. «Мне нужна твоя любовь, у тебя не найдется чуточку?»

Все это настолько натянуто, что я жду, когда же кто-нибудь из прислуги вызовет полицию или психиатрическую службу: мол, «ребята, вы ничего не замечаете?» Но это Манхэттен, так что, думаю, здесь прокатит все, что угодно.

Когда-то у меня была жизнь, лучше, чем у большинства людей. Такая жизнь, когда ты живешь в особняке вроде этого. Но затем появилась Ханна Уилсон и отобрала у меня эту жизнь.

Обвинение было бредовым чуть более, чем полностью. У такой рохли? Я вас умоляю! Но именно от самых бессмысленных обвинений труднее всего защищаться, так что именно они пугают сильнее всего. Вон, аж затряслась!

Твоя жизнь – не машина. А если и машина, ты сама себе шофер, посторонний для поворота не нужен. Ты, главное, не спеши.