Даже из могилы он пытается контролировать меня. Нельзя отказать ему в упорстве. «Несомненно, я сделал распоряжения на такой случай. Письма – чтобы ты не забыла меня, чтобы мы были вместе. Наслаждайся тем, что считаешь свободой, потому что это лишь длинный поводок, на котором я позволяю тебе побегать. Скоро ты доберешься до его конца, и это будет резкий сильный рывок…»

Мы снова пожимаем руки, но он не уходит – просто стоит и смотрит на меня. Я не могу понять выражение его лица. Потом он произносит: – Я знаю, кто вы. «О господи». Я подбираюсь и отвечаю, стараясь сохранять нейтральный тон: – Лицензированный пилот? Вам лучше надеяться, что это так, если вы хотите, чтобы я вас учил. – Вы живете с женой серийного убийцы.

Второе тело, такое же холодное и тяжелое, ложится в мои объятия, и на этот раз я не могу удержать слезы. Онемевшими пальцами приглаживаю подсохшие волосы девочки. Да поможет бог тому, кто это сделал. Да поможет ему бог – потому что я намерена найти того, кто был на такое способен.

Но прежде чем успеваю доехать до полицейского участка, дабы поднять информацию по Шерил Лэнсдаун и Томми Джарретту, я получаю еще один звонок. Из морга. – Привет, это Уинстон, – говорит коронер. – Я подготовил ваших девочек. Вы придете?

Как и все в этом доме, мы оба носим в себе надлом. Он – брат жертвы маньяка. Я была женой маньяка. Наши травмы столкнулись лоб в лоб в тот день, когда пьяный водитель врезался в дом, где я жила вместе с Мэлвином Ройялом. Этот несчастный случай явил миру не только труп сестры Сэма, но и целый след ужасов, протянувшийся на годы в прошлое и в будущее.

Здесь, на дне ночи, воняло стоялой водой и гнилью. Это не был запах чистой воды, как бывает у озера. Здесь было полным-полно старых, застоявшихся прудов, поросших ряской. И у людей были причины держаться подальше отсюда.

– А следы, которые вы нам показали? На этот вопрос она ничего не ответила, но тут и не требовалось ответа. По-лицейские уже догадались, что она сама нанесла себе эти удары к их приходу. Впервые Патрик задумался, все ли в порядке у нее с головой.

Когда за ним захлопнулась дверь, наступило оглушительное молчание. За-тем Агнес взглянула на Андерса с такой ненавистью, что он невольно сделал шаг вперед, чтобы не упасть навзничь. Внутренний голос советовал ему бежать, пока не поздно, но он не мог сдвинуться с места, точно ноги приросли к полу. Предчувствие будущих бед пронзило его знобкой дрожью.

– Значит, вы ее не били? – Я бы с радостью схватил ее за глотку и придушил, но не такой уж я дурак, чтобы это сделать! – То есть вы этого не делали? – уточнил Патрик. – Не делал, – сердито отрезал Кай. – Я и пальцем не тронул ее, и утверждаю, что она солгала. И меня это совершенно не удивляет. – Теперь уже голос Кая зву-чал по-настоящему встревоженно.

Осторожно он поднял крючок и открыл ставни. Он жил на нижнем этаже, но большой куст сирени заслонял окно. Выглянув в просвет, Андерс, напрягая зрение, попытался разобрать, кто стоит на улице в бледном свете луны. А когда увидел, то не поверил своим глазам.

Но самое важное: когда он исследовал легкие, в них оказалась вода. Патрик замолчал. Мартин снова всплеснул руками и удивленно поднял брови: – И что же тут такого, что не соответствовало бы выводу о несчастном слу-чае? – Там была вода из ванны. – Вода из ванны? – Да. В легких у нее была не морская вода, как следовало ожидать у челове-ка, утонувшего в море, а вода из ванны.

Словно в трансе, Лилиан поднялась со стула и пошла к прикрепленному к стене телефону. Отыскав номер в висевшей рядом книжке, она быстро набрала его. – Здравствуй, Вероника! Это Лилиан. Скажи, Сара у вас? Несколько секунд она слушала, затем выронила трубку, и та закачалась, как маятник, повиснув на шнуре. – Она к ним не приходила.

...вдруг заметил, скорее почувствовал, метнувшиеся женские тени. Две, нет, три. Бежали в сторону мельницы, прячась за кустами. Одна сильно прихрамывала. Василий присвистнул и бросился в погоню. Трудно пришлось бежать, по плавням, в тумане. Тех двоих не нагнал. Зато на хромоножке отыгрался, ух как отыгрался. В глазах почернело аж. Обычай, принятый в банде, требовал после застрелить или при

Двери распахнулись, ударил оглушительный запах пота. Этот запах был как бы визитной карточкой Лифтеров. Запах, который они культивировали: признак тяжелой работы, печать редких. Остальным полагалось пахнуть чужими, утонченно-безликими запахами. Двое стояли на пороге и благоухали. Кто-то из юнцов закашлялся, у «бабочек» заслезились глаза, Сатощи отвернулся. — С наступающим Рождеством!

— О чем ты, Фира? — Где этот мальчик, которого ты слепил? — Кого я слепил, Фира? Это мой племянник. — Муся! Я схоронила двух мужей не для того, чтобы стоять тут и слушать твою болтовню. Я видела, как ты в полнолуние копал землю у арыка… Муся, мой дед по моей мамочке тоже имел такие увлечения, хотя я бы тебя с ним даже на одном кладбище рядом не положила…

А то сколько писем и заявлений писали — в одних местах их вообще отказывались принимать, в других: «Ждите пятнадцать дней». Да через пятнадцать дней мы вообще в подъезде друг на дружке сидеть будем! А в одном месте прямо в лицо сказали: «Нам, конечно, иногда отдельные ненормальные пишут, но чтобы психи коллективное письмо написали, это первый раз».

Шутки у Бати были тяжелые и незабавные, но пацаны на всякий случай захмыкали. Не столько от шутки, сколько предчувствуя, что сейчас отпустят на завтрак, а в столовке полы теплее, не говоря уже о еде.

В детстве он думал, что эту кровать Баболя привезла из сказочного Ленинграда. Может, даже прилетела на ней, как на ковре-самолете. Захватила ее из своего Русского музея, вместе с сервизом и тяжелыми серебряными вилками и ножами, которыми она учила его пользоваться.

Майора тащили за ноги, он лопотал бессвязные фразы, вращал глазами. Курганов отодвинул стол, освобождая место, женщин загнали в угол и приказали не дышать. Майор ворочался на полу, блеял и пускал слюни.

Шперлинг перестарался. Голые тела еще подавали признаки жизни. Стонал сравнительно молодой немец с мутными глазами. Второго пришлось отодвинуть ногой, он полз к выходу.

Компания оторопела, все застыли с открытыми ртами. Шубин вышел вперед, ствол ППШ смотрел мужчине в лицо. У офицера медленно отвисла челюсть.

Немец сделал движение, словно собрался скинуть карабин с плеча, но оружие отсутствовало – оставил на крыльце перед посещением туалета. Халевич метнул нож за мгновение до его вопля.

Ждать пришлось недолго. По периметру курсировал рослый обер-гренадер с карабином «Маузер» за плечом. Отточенное лезвие саперной лопатки разрубило ключицу.

Часовой на окраине деревни кутался в рукава шинели и что-то напевал. Самое важное событие в своей жизни он пропустил. Подкрался Арсен Вартанян, сбил его с ног, несколько раз ударил ножом в горло.

Пушкин оказался тут как тут. Не запыхался и не слишком спешил. От сыскной полиции еще никто не уходил. Первым делом, прихватив локоть, он помог барышне подняться и заботливо смахнул снег с кацавейки. Лицо ее было облеплено снежными комьями, но прикасаться к нему было невозможно.

После третьего застолья за день Эфенбах уже плохо понимал, какую именно тетушку сжимает в жарких объятиях и желает счастья. И ему, и тетушкам было уже все равно. Настойки свое дело делали. Утонув в праздничной кутерьме, Эфенбах на следующее утро выныривал с чугунной головой, хоть ему обещали, что настойка «чудодейственная», давал себе слово остаться дома, но мольбы жены призывали на новый подвиг.

Давно переехав из Петербурга, Эфенбах омосковился, что означало не только службу в московской полиции, но и женитьбу на московской барышне. Первые годы он никак не мог привыкнуть к ненормальному, с точки зрения петербуржца, и непомерному, с любой точки зрения, обилию родственников, которым надо отдавать визиты на главные праздники.

Предчувствие беды стало слишком сильным. На таком выигрыше месье Клавель не имел права закрыть рулетку. Как бы ему того ни хотелось сделать. Игра должна продолжаться. Теперь гранд-мадам повела себя так, как не способна женщина, поймавшая удачу, в игре: она стала пропускать удары, опять чего-то ожидая.

Поведение пожилой дамы не вписывалось в рамки. С виду она была такой типичной московской la babushka, немного простоватой и вульгарной, на вкус месье Клавеля: домашняя прическа, рыхлая кожа лица, требующая ухода, коричневое платье немодного фасона и полное отсутствие украшений. Однако за простотой могло скрываться неплохое состояние. Именно у таких старух водились деньги...

Нынче крупье уже знал: случится нечто невозможное, чему он не мог ни помешать, ни противостоять. Потому что один игрок разорвал тайные нити. Сама игра сжалась, месье Клавель ощутил, как она испугана, его девочка, и замерла на зеленом сукне, на котором вытравлено золотом тридцать семь цифр.

Перекрестный огонь посеял панику. Двое повалились замертво. Третий присел за мотоциклом, выдернул из-за пояса гранату. Его свалил прицельным выстрелом красноармеец Карабаш. Неиспользованная граната покатилась по растоптанному снегу.

Пулеметчик в коляске дал короткую очередь, но быстро закончил - повалился носом вперед. Кровь текла на землю по стальному ободу.

Шубин ударил по сугробу. Пули вздыбили спрессованный снег, устроили поземку. «Эксперимент» удался – пораженное тело вывалилось из-за сугроба, солдат судорожно держался за простреленный бок.

Острое лезвие вошло под ребро, как нож в масло - немец поперхнулся, закашлялся. Нож рвал еще живые ткани, хозяйничал в чужом организме. Гулыгин выдернул лезвие и варежкой заткнул фашисту рот.

Завизжал шурин Сергеича, стал вертеться, но получил пулю в грудь и упокоился с миром. Сам Сергеич прожил чуть дольше, успел рухнуть на колени и открыть рот. Пуля пробила черепную кость.

Сергеич попятился к окну, чтобы выбить задом стекло. Лазаренко и Вербин бросились одновременно, схватили его за локти, Лазаренко не сдержался, двинул предателя в висок, и Сергеич распростерся на треснувшей столешнице.

Егор осторожно выглянул из-за дерева. Немецкая траншея молчала, из нее никто не выглядывал. А дальше все пространство, простиравшееся между укреплениями гитлеровцев и нашим окопами, активно простреливалось трассирующими шквальными ливнями.

Вспышка автоматной очереди немного ослепила. Первая фигура рухнула на землю, срезанная огнем. Но пауза была недолгой. Прошла еще секунда, и палец Егора снова надавил на спусковой крючок.

Егор рванул к пулемету, рывком сдернул с него матерчатый чехол, маскировавший и прятавший массивное железное тело от осадков. Нащупал в темноте рукоятку затвора и передернул ее, дослав патрон в патронник.

«Рвать, убивать, уничтожать!» – стало его девизом на ближайшие дни и недели. Униженная малая родина солдата мобилизовала его чувства на борьбу лучше любой пропаганды, лучше слов любого армейского комиссара на политзанятии.

Егор скрылся в темноте лесного массива и уже через полтора часа стоял возле обугленных остатков того, что раньше было его избой. В самом центре бывшей постройки возвышалась черным памятником высокая печная труба.

Этот самый первый бой потом десятки раз снился Егору в страшных кошмарах. Едва погружаясь в сон, он начинал чувствовать удары пулеметных очередей по барабанным перепонкам. А рядом падали на снег его товарищи, что шли с ним в одной цепи на немецкие окопы.

Машина остановилась, врезавшись бампером в толстое основание дерева. Задние колеса автомо¬биля увязли в грязной слипшейся листве, левая дверка была распах¬нута.

Хорьх ревел мощным мотором и мчался сквозь жуткий грохот, лавируя между препятствиями. До узкого переулка, где наверняка не было русских, оставалось не более сотни метров.

В переулке ‒ метрах в пятидесяти от дома Кутеповых ‒ оста¬лась огромная лужа после вчерашнего дождя. На ее краю Александр обнаружил свежие следы покрышек легкового автомобиля. Есть предположение, что преступники ночью приехали на нем.

Отравленная собака с пеной у раскрытой пасти действительно лежала подле калитки. Здесь же во дворе, но между домом и сараем распласталось тело Дарьи в исподнем. Будто куда бежала, да не по¬спела.

Часы. В тридцатые и сороковые годы они стоили целое со¬стояние. За них убивали. Особенно ценились трофей¬ные немецкие, швейцарские или наши ‒ «Победа».

Лишь через секунду капитан окончательно проснулся и понял, что на поляне и вокруг нее идет бой: гремят выстрелы, свистят пули, Павлов хриплым голосом отдает команды, доносятся крики раненых.

Уверенность укрепляется, когда ваши действия созвучны сердцу.

Привычка успеха — фокусироваться на том, чего хотите.