– Мне следует поверить, что я в чистилище? – Ты в чистилище, и ни о какой вере речь не идет. Молочный коктейль в честь тех душ, которые обитают в Яме или в Ином Месте – для тебя в аду и на небесах, – причем необходимый коктейль. Это место, этот Загон – балласт, удерживающий два других предела в равновесии. Работа непривлекательная, но неизбежная.

В этих существах была пустота, будто кто-то оживил очень качественные восковые куклы. – Что с ними неладно? – спросил Джо, тупо разглядывая мальчика с собакой, бегущих мимо. – То же самое, что с тобой и мной, если смерть засчитывается за «неладно». Джо вытянул правую руку и напряженно уставился на нее. – Но мы выглядим иначе. – Для них – нет.

Джо шагнул вперед и ткнул ее вытянутым пальцем. Девушка слегка вздрогнула. – Будь я призраком, мой палец прошел бы сквозь твою руку. – Ты смотрел слишком много дерьмовых ужастиков, – сказала Дейзи-Мэй. – Или слишком мало. И, к твоему сведению, мы не пользуемся термином «призрак». От него попахивает расизмом.

Джо схватил Дейзи-Мэй за руку. – Что это? Она утешающе похлопала его по руке. – Я бы сказала тебе «не то, чем кажется», но это, блин, именно то самое. Джо уставился на лежащего мужчину. На нем была одежда Джо, кожа, как у него, лицо, как у него. – Да, чувак, – сказала Дейзи-Мэй. – Ты мертв.

Антону пришлось прислонить Пахома к стенке на время, чтобы вытолкать всех незваных гостей. Пока он будет с ними объясняться или искать подходящий для сенсации эфир, сама сенсация может отдать Богу душу. Поэтому сейчас главное — сделать запись. Наконец он усадил Пахома в кресло напротив камеры, подготовил аппаратуру и скомандовал: — Мотор!

Единственное преимущество, которым она обладает сейчас — это возможность при желании самостоятельно закончить свои мучения и таким образом показать большую дулю Герману и Элле. Только что толку? Во-первых, у нее никогда не было суицидальных наклонностей, а во-вторых, Фишеры хоть и будут раздосадованы, но в итоге найдут новую жертву для осуществления своего замысла.

Еще до наступления рассвета он уже стучал в будку охранника у дома Фишера. Стучал нервно и нетерпеливо, снедаемый пренеприятным предчувствием неизбежной катастрофы. Он не мог поверить, что все произойдет так быстро. Еще вчера Фишер рассуждал о замене. С чего бы? Просто позлить Пахома, или на то были причины?

Вера, с ужасом глядя на безумную, попятилась назад к двери. Смех становился все громче. Вера закрыла уши ладонями и кинулась прочь по длинному коридору, зная, что далеко ей наверняка не убежать.

— Очень часто мы теряем своих родных и любимых, даже не попрощавшись с ними, не сказав чего-то главного. При этом тот, кто продолжает жить, зачастую испытывает тягостное чувство вины, либо сгорает от желания высказать невысказанное.

— Поспи пока. — Черта с два! — Вера скинула плед и резко поднялась. — Ты поспишь, — настойчиво повторил Пахом. И правда, голова у Веры закружилась, перед глазами начали лопаться разноцветные пузыри, а голова Пахома отделилась от туловища и закружилась в воздухе. — Ах ты, засранец! – проговорила она из последних сил. — Подсыпал мне отраву в чай…

И вообще милые дамы очень чувствительны. Правда, и мужчины обладают чувствами, они всегда хотят есть.

Женщины интересные создания, у них своя логика. Дама часто выбирает мужчину, думая не о том, нравится ли он ей, а о том, нравится ли он ее подругам.

Как все люди, я могу солгать, но тешу себя мыслью, что плету небылицы только в случае необходимости. Чаще всего барон Мюнхгаузен просыпается во мне в тот момент, когда я работаю над каким-нибудь делом. В обычной жизни я стараюсь говорить правду, но это не всегда получается.

Сначала конфета с коньяком, потом коньяк с конфеткой, затем коньяк без конфет. И пива нельзя. Оно вообще-то смерть для печени. А она у вас одна! И жизнь одна. Продолжишь пить? Умрешь. Ну, да и ладно, зачем дураку на солнце греться.

Не на все заданные женщиной вопросы надо отвечать честно. «Дорогой, мне идет это платье?» Мужчины, когда услышите эти слова, не вздумайте заявить: «Ты в нем похожа на батон языковой колбасы, плотно запакованный в синюгу». В этом случае правда никому не нужна. Дама оделась для выхода, она сама себе кажется прекрасной.

«Если вы вернулись домой в три утра, в рубашке со следами губной помады, а жена вместо радостного возгласа: «Дорогой, как я рада тебя видеть», шипит змеей: «Немедленно убирайся», то не следует хватать тряпку и начинать мыть пол».

В начале Литейного проспекта располагается здание в классическом стиле, которое добрый человек старается обходить стороной. А злодей и подавно. Слава его гремит на всех этапах, пересылках, каторгах и тюрьмах. Поминает его недобрым словом мир воровской, остерегается и не желает никому попасть туда. Впрочем, некоторые выходят из него оправданными. Если, конечно, присяжный поверенный окажется ловким.

— Дамы и господа, друзья! — начал редактор приятным и мягким голосом. — В традициях нашего журнала искать новые доказательства того, что человек способен управлять силами, о которых мы мало что знаем. «Человек — труднейший и главнейший из ребусов» — вот девиз нашего журнала. И сегодня, надеюсь, мы раскроем еще одну маленькую загадку, которая ведет нас по бесконечному пути познания…

Окна редакции знаменитого в определенных кругах журнала «Ребус» выходили на Екатерининскую. Кроме кабинета главного редактора и помещения коммерческой части здесь имелся небольшой, но уютный зал, где довольно часто проводились опыты по изучению непознанных явлений природы. Которые официальная наука категорически отвергала. А «Ребус» изучал и пропагандировал вот уже восемнадцать лет.

Участники задавали вопросы и получали на них ответы. Сеанс длился минут сорок, после чего явления стали ослабевать, медиуму нужен был отдых. Включили электрический свет. Участники поднимались из-за стола, чтобы перекусить, чай был накрыт на ломберном столике в углу гостиной. Вскоре заметили, что Серафима Павловна осталась на месте. Сначала подумали: заснула. Но она не отзывалась.

Устраивать просветительские чтения на частных квартирах полиция не запрещала. Если просвещали насчет физики, химии, стихов и прочей ботаники. Не касаясь политических вопросов, социального неравенства или того хуже — марксизма. Все равно Вильчевский не понимал, как могла Иртемьева незаметно умереть. И проявил в этом настойчивость: — Мадам стало плохо, никто не заметил.

Жара, всему виной жара проклятая. Такая уж атмосферная несуразность случилась нынешним летом, что мозги кипят, вот и чудят люди. Нет чтобы съехать на дачу в прохладу и тенек, где самовар в саду и малинка в кустах, прелесть и благодать, так ведь сидят в городе. Столица — гранитный мешок. Не жизнь, а печка.

Я схватил с пола фонарик и бросился к Сью. Мой верный альфа-самец – овчарка, за эти пару минут дважды спасшая нам жизнь, – лежал на боку в луже крови, надсадно дыша. Я опустился на колени в кровавую лужу и едва не плакал. Весь пол был в крови; я молился, чтобы большая ее часть была моей.

Бекки Грол часто и испуганно дышала, лицо ее было измазано грязью вперемешку со слезами. Глаза в сумраке чулана мучительно высматривали меня. – А второго поймали? – Второго? – опешил я. И в ту же секунду рывком обернулся на лай Сью.

Передо мной был тайник Бархатного Чокера. А слух мне, похоже, изменил. Луч фонарика я направил вниз, оттуда доносилось стенание. Там была койка, а на ней – одинокая фигура с запрокинутой головой. Девушка, превозмогающая действие явно какого-то наркотика. – Помогиииите… Я узнал ее по фотографиям, что пестрели нынче в газетах и на экранах ТВ. Это была та пропавшая девушка. Бекки Грол.

– Если б «скорая» не была уже на месте, Мейс, тот парнишка мог бы боты завернуть. – Ты же знаешь, она не бойцовая собака. Без агрессивности, хищнических инстинктов, всякой там территориальной хрени… От бешенства привита, и не только. – Я покачал головой. – Здесь что-то не так, Пол. Она что-то увидела.

С огороженной площадки высыпали санитары и понеслись ко мне и мимо, для оказания первой помощи бедняге, что корчился на тротуаре в наплывающей луже собственной крови. По-медвежьи стиснув свою псину, я пятился к пикапу, превозмогая ужас, свидетелем которого сейчас стал. Мой ретривер вырвал человеку глаз.

– Угадай, что произойдет еще? После наших тренировочных игр ты станешь СПО – собакой по поиску останков. Знаешь, чем мы зарабатываем на жизнь? Я сунул обратно в клетку свой палец. Секунду щенок смотрел, а затем лизнул его. – Поиском мертвых тел.

– Не зря, – сказал Ахиллес. – Ох не зря. Таких волков взяли, что ваш Качурин по сравнению с ними – таракан запечный... – И снова вашими трудами, я так думаю?

– Теперь далее... – сказал Ахиллес. – Меня крайне интересуют два человека. Зовут их Пров Семеныч и Гордей Степаныч, тоже из кулаков, арендовали у Лесневского землю наравне с Капитановым, только меньшие части...

Все, кто сидел спиной к воротам, обернулись. Действительно, двуколка, запряженная сытой лошадкой, могла направляться только в имение – дорога никуда не сворачивала, вела прямехонько к воротам. Она уже подъехала так близко, что ее не только видно, но и слышно.

После его ухода Ахиллес позвал Артамошку, велел отдать Никодиму двугривенный и сказать, что занятия на сегодня кончены, – а потом снести назад в чуланчик все принадлежности. Сам же после некоторого раздумья наполнил лафитник и выпил, обстоятельно закусив. Настроение, сквернейшее после утреннего разноса и возникших в связи с этим неизвестных, но безусловно неприятных перспектив заметно поднялось.

Предположим, убийца разбил окно и вошел снаружи... такого быть не может, но предположим. Уж при этаком обороте покойный ни за что не остался бы лежать на диване с безмятежным лицом. Одурманен он быть никак не мог – водку распечатывал сам, там на столике, на блюдечке – перочинный ножик и кусочки сургуча.

Ахиллес поднялся, одернул летнюю рубаху. Ему и в самом деле чертовски хотелось увидеть плоды своих трудов – когда это Шерлок Холмс не появлялся на сцене в финальный момент и не вносил полную ясность? И потом, если подумать... Пожалуй, это как нельзя лучше подходило под категорию офицерских проказ, ни один ревнитель чести не придерется...

Для людей, не знающих район, джунгли – смертельная ловушка.

Девушки никому не рассказывали о своих планах, поэтому нашими важнейшими источниками информации были показания свидетелей.

Версии о преступлении раз за разом подвергались критике из-за несостыковок, поэтому многие подозревали преступный сговор...

Фотографии, которые больше всего будоражили воображение — два снимка, упомянутые Кингой Филиппс. Один — с красными полиэтиленовыми пакетами, второй — с сигналом SOS.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Мужчины уходят на войну, а женщины безоглядно влюбляются по причинам, не понятным им самим.