Один неверный шаг - и волны хаоса поглотят тебя.

«Предположим, что некое существо... – сказал Пандем. – Нет, не так. Предположим, что есть такой комплекс свойств: всеведение, вездесущесть и всемогущество...»

Пол проваливается. Пролом оказывается далеко-далеко вверху; остается дым, которого не видно, потому что вокруг темно, черно, теперь уже окончательно... Я лежу на проседающей груде развалин, задыхаюсь и думаю: а кто их спас, этих троих? Пандем или я? И кто теперь спасет меня?

Алексей Николаевич выпрыгнул из дрожек и потянул за собой Лоевскую, приказав: -Быстро вниз! Та не думала ни секунды: подобрала юбку и ловко нырнула под экипаж. Мужчины схватили винтовки с подсумками и распластались на дороге. Только они это сделали, как рядом стали бить пули. -Держи левую сторону, а я правую!

–Началась подготовка к захвату. Лыков волновался больше всех. Он впервые шел на опасное дело рука об руку с сыном, и ему было страшно за Николку. Вдруг кто пальнет? Семь головорезов. И арестная команда из незнакомых людей, в бою не проверенных. Но куда деваться? Надо брать банду как можно скорее.

Лыков был уже готов. Он отклонился на вершок, кулак противника пролетел мимо. Расстояния для замаха не оставалось, однако сыщику этого и не требовалось. Он коротко махнул рукой, как кошка лапой. Резидент с грохотом полетел на пол, ударился головой о стол и затих. Алексей Николаевич стащил с его ноги сапог, задрал штанину и удовлетворенно крякнул: -Ну, что я говорил? Нет пятна.

Мама бы рухнула в обморок: еще бы, дочь, которую она всегда считала тупиковой ветвью генеалогического древа Томилиных, привела в дом истинного Аполлона. Да еще и иностранца. Перспективного, обеспеченного… В идеале бы протащить следом за Марко фотографа, чтобы он запечатлел шокированное лицо Аллы Романовны. И Яна бы потом любовалась на снимок каждый день. Может, даже повесила бы его над кроватью.

С ней будто шагал рядом не шеф Бурджарини, а молодой Адриано Челентано. Так хмуро мужчина может выглядеть только в одном случае: накануне своей свадьбы.

Если бы Яне пришло в голову однажды написать душеспасительную книгу о превратностях семейной жизни, первый постулат звучал бы следующим образом: «В споре между супругами прав тот, у кого в руках нож». И теперь она очень жалела, что так и не научилась готовить.

Впервые он целовал ее так… робко. Без страсти, показухи или желания самоутвердиться. Это был поцелуй-вопрос, поцелуй-надежда. «Ты будешь со мной сегодня?» – будто спрашивал он беззвучно. И Яна понимала, что может дать только один ответ.

Марко оказался куда сообразительнее. Схватил ее, окаменевшую от приступа паники, за локоть, втолкнул в душевую и, перегородив вход собой, для верности стянул футболку. Яне оставалось только вжаться спиной в мокрый холодный кафель и перечислять про себя всех святых угодников в надежде, что хоть один окажется в свободном доступе и спасет ее от увольнения.

– Я знаю отличный французский ресторанчик поблизости… – вмешалась Лиза, и это было худшим из того, что можно сказать двум итальянским шефам в лицо.

Первым, кто откликнулся на молчаливый призыв священника, был самый никчемный мужик на деревне — Егорыч. Никто не знал, как он угодил в Егорычи, потому что отца его звали Николаем.

Она встала на колени перед корзинкой с подарком и, прислонившись к котенку щекой, в первый раз за много лет улыбнулась. И страшнее этой улыбки трудно было себе что-либо представить. Прекрасное лицо Изабеллы перекосилось, обнажив с правой стороны великолепные белые зубы, в то время как левая сторона оставалась мертвой, неподвижной.

Правда, область эта была не бог весть что — маленькая, захудалая, и доходов с нее едва хватало, чтобы прокормить семью губернатора. На население области не оставалось ничего. Ну совсем ничего! Население это было, можно прямо сказать, нищим. И от этой бедности с ним постоянно случались всякие неприятности в виде природных катаклизмов и неизлечимых болезней.

Когда Изабелла впервые увидела это крошечное, но чрезвычайно подвижное существо, в ее душе что-то сдвинулось. Там как будто открылось небольшое отверстие, через которое медленно стала уходить накопившаяся годами горечь от неудавшейся жизни. Изабелла вдруг почувствовала необычайную легкость во всем теле, и любовь, которую ей пришлось похоронить заживо, вырвалась из плена и заполонила собой все.

Но одной рукой невозможно было молнию расстегнуть — во всяком случае, первые два или три сантиметра. Надо было другой рукой держать ворот платья, иначе тонкая материя скомкается и молния застрянет.

Тем больше оснований радоваться сейчас, перед этим решающим событием, перед рубежом в их жизни. И потрясающе, что Флоренс сама позвала его в постель. Перемена статуса дала ей свободу.

Насколько Эдуард мог судить, отец с дочерью редко разговаривали наедине, а в обществе обменивались малозначащими фразами. Тем не менее ему казалось, что они остро ощущали присутствие друг друга, и, когда говорили другие, отец и дочь как будто обменивались тайком скептическими взглядами.

Сейчас он смотрел на свою жену, в ее глаза, карие со сложным узором крапинок на радужке и легчайшего молочно-голубого оттенка белками. Ресницы у нее были темные и густые, как у ребенка, и в серьезности ее спокойного лица — тоже что-то детское.

Твердолобые, все еще не расставшиеся с последней войной, все еще скучающие по ее дисциплине и аскетизму, — их время кончилось.

Флоренс никогда не думала, что первый акт любви примет форму пантомимы и пройдет в таком напряженном, настороженном молчании. Но кроме очевидных трех слов, что сама она могла сказать такого, что не прозвучало бы искусственно или глупо?

Как цветы, девы в красных, желтых, зеленых платьях падали с борта одна за другой, пока в лодье не остались только мужчины.

Хельги понимал: выбор у него небогатый. Если он отвергнет предложенные условия, то выбирать сможет лишь между двумя видами смерти: от холодной стали или от жаркого огня. Но пока хоть какой-то выбор у человека есть, он свободен.

Теперь Эльга смотрела в жизнь глазами зрелой женщины, знающей, что труд, разочарование и забота – это будни, а передышка от них – редкий подарок судьбы. И ей было так жаль себя вчерашнюю, будто умерла ее любимая младшая сестра.

Тем летом два года назад Мистина кратко и ясно объяснил ей: нужно выбрать, что ей дороже – кровный род или новый, род Ингвара? И не сразу, но она выбрала. Хотя и понимала, что выбор ее несет немалую угрозу. Ведь кровный род – это то, что всегда с тобой. Доверяясь же зову сердца, остаешься с судьбой один на один.

…судьба никогда не спрашивает, хотим ли мы выполнять то, чего она от нас требует. Вопрос она задает лишь один: достойно ли ты себя покажешь?

Теперь он здесь, он будет с ней каждый миг. Сегодня, завтра… Дальше она не заглядывала, один вечер возле него уже казался целой жизнью.

Окна явки выходили на пустырь, в комнатах царила полутьма. Конспирация, усмехнулся Лыков. Подполковник Сазонов запаздывал, и гостя минут пять продержали в кухне. Наконец хлопнула дверь, и начальник отделения почти вбежал в комнату. В руках у него был кожаный портфель.

Яков Грилюк вызывал еще большие подозрения. Недоучившийся студент, отовсюду выгнанный за участие в волнениях. Волнения – дело терпимое, кто только в них не участвовал. Но Грилюк пошел дальше. По сообщению осведомителя, он примкнул к анархистам, причем не к абы каким, а к самым страшным, к анархистам-безмотивникам.

Целые сутки Лыков изучал донесения секретного сотрудника по кличке Химик. Он был подведен к Филиппову как корреспондент по экономическим вопросам. Отбывший ссылку марксист, основатель одного из первых социал-демократических кружков в Москве…

Подполковник Гримм, старший адъютант инспекторского отделения штаба Варшавского военного округа, был разоблачен в прошлом году как германский и австрийский шпион. Он продал врагу много наших секретов. В их числе оказалась даже святая святых – мобилизационное расписание номер семнадцать, где был изложен весь ход мобилизации русской армии

Алексей Николаевич знал от приятеля, что тому удалось сдвинуть с мертвой точки свою старую идею. При управлении Второго генерал-квартирмейстера Генерального штаба в большой тайне было создано Разведочное отделение. Оно являлось внештатным и не указывалось ни в одном открытом документе.

Россия вошла в двадцатый век, и сразу началось то, чего одни ждали, а другие боялись. 14 февраля 1901 года студент Карпович застрелил на приеме министра народного просвещения Боголепова. Тот приказал отдать в солдаты студентов, замешанных в беспорядках, – и поплатился за это жизнью. Власть растерялась: в стране давно не происходило ничего подобного.

Он вдруг подумал о том, что человек без человека – ничто, пустышка, потому что все люди на земле – свидетели. Свидетели бытия друг друга. Как зеркала, которые просто куски стекла с амальгамой, пока в них не отразится чье-нибудь лицо.

В мире так устроено – если есть истребитель, то существуют и средства его уничтожения. Так же и с телефоном, сначала был изобретен он, а затем – техника прослушивания. И на сотовую связь нашелся мозг с винтом, потому и есть у Ки-рилла Климкина возможность следить за переговорами взятого в разработку объекта.

Она, казалось, целиком была в его власти, ласковыми движениями он ощу-пал все, что было у нее под кофточкой, с той же нежностью обследовал изгибы и упругости ниже пояса, но когда попытался расстегнуть «молнию» на ее джинсах, получил по рукам. Но и вырываться она не стала. А он не отступался...

– Тогда слушай дальше. Мишу Германова убил снайпер. Он выходил из своего ресторана, снайпер выстрелил прямо из машины, причем из очень неудоб-ного положения. Времени для точного выстрела было мало, но он его использо-вал. Это профи, Кирилл, это профи... Я не скажу, что это была женщина. Но Эль-нара Шагаева сработала баба.

Он неторопливо вошел в комнату, сел в подставленное кресло без всяких изуверских штучек. Тросточка у него в руках с набалдашником из слоновой ко-сти. А в глазах необычайный лихорадочный блеск. Так, наверное, возбуждаются палачи, которые в силу своей извращенности обожают глумиться над жертвами.

– Мой врач. Тот самый, который меня вылечил... А знаешь, как он меня вы-лечил? Он сказал, что я должна собрать свою ненависть в одно целое, спеленать ее и нянчиться с ней, как с ребенком. Я должна была холить свою ненависть и лелеять, я должна была расти вместе с ней, поднимаясь до тех высот, с каких я могла отомстить своим врагам. А расти мне помогал он. Помогал в качестве экс-перимента... Я

Он хотел сказать, что яд находился в письме, которое пришло к нему якобы от Татьяны, но у него парализовало не только дыхание, но и голосовые связки. Он упал на пол, но даже не почувствовал боли. Зато он ощущал, как его душа отделяется от мертвеющего тела. А где-то за спиной Зайцева он увидел расплывчатые черные силуэты гудящих гномиков, которые собирались схватить ее и утащить в ад...

Самый новый в городе, он был устроен силами великой княгини Александры Петровны, жены Николая Николаевича Старшего. Княгиня удалилась от мужа, прижившего кучу детей с танцовщицей, и поселилась в Киеве. Свою нерастраченную энергию она тратила на обитель, в частности устроила там бесплатную лечебницу для бедных.

За Липками, ниже по Днепру, тянется Печерск. Это место облюбовали военные. Киевская цитадель уже потеряла оборонное значение, но еще оставалась монументальной. В полдень с ее вала стреляла сигнальная пушка — горожане могли сверять свои часы. Вот, пожалуй, и вся польза от крепости…

— Конечно, убивает! — начал горячиться полковник. — Своей чертовой экономией буквально гробит. Мы даже чайное довольствие на солдат не можем выпросить. Тех денег, которые дает нам Министерство финансов, едва-едва хватает на текущие нужды.

— Наш… — Зволянский хотел сказать «дурак», но не решился и продолжил иначе: — …патрон желает услужить Витте. Хотя при своих отношениях с Его Величеством сам бы мог вить из казначея веревки. Так что езжай и разберись.

Лыков знал от директора, что их министр находится под сильным влиянием Витте. Того не любил государь, и хитрый делец использовал простодушного Сипягина в своих целях. В противовес Сергею Юльевичу император очень хорошо относился к Дмитрию Сергеевичу. И все благодаря его женитьбе

Директор департамента взял протянутое письмо и пробежал его глазами. Некий Афонасопуло, оценщик Киевского частного коммерческого банка, сообщал следующее. В банке творится аферизм. Директор Михаил Меринг бездумно и необоснованно ссужает большими суммами Киевское акционерное домостроительное общество.

ЭЧПОЧМАК Готовое тесто разделить на 14 частей и сформировать шарики, положить на пергамент и сверху накрыть пленкой, чтоб не заветривалось. Каждый шарик раскатать в круг (d=12 см) на присы- панной мукой поверхности, в центр — 1 ст. л. начинки. Край смазать водой кисточкой, склеить края, сформировать треугольник или круг, в центре оставить дырочку.

СЛОЕНЫЕ ЗАВИТКИ С ЗАВАРНЫМ КРЕМОМ И ИЗЮМОМ Такие слойки хороши всегда. На завтрак, на перекус, на полдник. Их удобно взять с собой на работу, дать ребенку в школу или взять в виде десерта на пикник. Кремовая начинка с изюмом и приятное ромовое послевкусие прекрасно сочетаются с хрустящей слоистостью теста.

ГОВЯДИНА С ГРИБАМИ В ТЕСТЕ (по мотивам «Веллингтон») Невероятно праздничный пирог. Обязательно используйте свежайшую вырезку, соблюдайте рецепт, тогда блюдо получится волшебным. Грибная начинка, пряные травы, красное вино и все это вместе делает блюдо очень торжественным. Говядина должна остаться сочной и красивого яркого цвета, не передержите в духовке.