Джордж, не глядя, вывернул ногу, пнул ею назад и впечатал каблук в шею Гвен. Она рухнула на пол, хватаясь за горло, силясь вдохнуть. Джордж посмотрел на нее сверху, задрав подбородок, и Гвен вдруг с ужасом поняла: муж контролирует ее при помощи насилия. И делает это осознанно.

Главное в жизни — не победа. Главное — человек, которому ты звонишь, чтобы сообщить о своей победе.

Я плачу о своем сердце, которое хочет что-нибудь почувствовать, но не может.

Брелок, который столько лет напоминал мне о необходимости быть собой и прокладывать в жизни свой путь. Никогда не делать то, чего от меня ожидают. Этот чертов брелок сделал меня тем человеком, которым я стал.

Она – смысл моей жизни. Мое несчастное сердце бьется ради нее. Мой мозг поглощен мыслями о ней. Я принадлежу ей: мое сердце, моя душа, каждый мой вздох принадлежат ей.

Но это было раньше. До Бэйлор. Она изменила мою жизнь. Она изменила меня.

Я ее не заслуживаю. Она олицетворяет собой все милое и доброе. Но теперь у меня нет выбора. Я просто должен быть с ней. После нее я не могу быть больше ни с кем. Черт, я принадлежу ей.

Ты все еще не понимаешь, для чего позвал меня, да? — спросил монстр. — Все еще не понимаешь, зачем я к тебе прихожу. А ведь я не являюсь кому попало, Конор О`Мэлли.

Погромы доставляют удовольствие.

Порой люди больше всего нуждаются в том, чтобы обмануть самих себя.

Вера — это половина выздоровления. Вера в лекарство, вера в будущее, которое ждет впереди. А он был человеком, который жил за счет веры, но пожертвовал ей при первой же трудности, как раз тогда, когда она больше всего была ему нужна.

Истории — это самое дикое, что есть на свете, — прогрохотал монстр. — Они и преследуют, и нападают, и охотятся.

Жизнь пишется не словами, — начал монстр, — а делами. Не важно, какие мысли у тебя в голове. Важно, что ты делаешь.

Я прижала учебники к груди, выходя из класса, хихикая, как школьница, которая знает какой-то секрет. Не могла поверить, что он доверил мне что-то настолько личное. В какой момент девочка становится жертвой?

Учитель делал комплименты по поводу моих духов, парфюм под названием «Египетская богиня», который я наносила за уши каждое утро. — Приятно, Эли. Если рядом был кто-то еще, то он называл меня мисс Вуд. Но наедине я была Эли.

«Тайна делает все особенным», — написал он на салфетке, синие чернила растеклись в том месте, где он почеркнул слово «особенным». Я кивала, потому что знала, чем он рискует ради меня: своей работой. Я начала писать в своей тетради для творчества, снова и снова: «Я не стану причиной его увольнения. Я не стану причиной его увольнения».

Мы встретились взглядом, и я почувствовала себя олененком, пойманным врасплох на лугу. Дыхание сперло и внутри все сжалось. Он был той самой практически идеальной смесью дозволенного и запретного, идеальный подростковый леденец.

Когда он впервые поцеловал меня, то поцеловал не в губы. Тогда я еще не читала книгу. Он сказал, это красивая история о любви.

Хенли мысленно перебирала все, что должна была сделать. Когда она находилась на месте преступления, срабатывала мышечная память. Осмотри окрестности, отметь знакомые и незнакомые вещи, то, что вписывается в картину, и то, что не вписывается. Рассматривай все как улики. Представь очередность событий. Сохраняй и защищай.

Хенли знала, что умеет забираться людям под кожу. Ей всегда было присуще желание понять, что вызывает у людей реакцию и на какие кнопки надо нажимать, чтобы заставить их оступиться. Она не была уверена, что это: врожденный талант манипулятора или просто дар убеждения.

Она думала, что кошмары прекратились. Жуткие сны и панические атаки преследовали ее на протяжении нескольких месяцев. На глаза навернулись слезы, когда в ванной ее снова охватил страх.

— Я знаю, что ты сейчас делаешь. Пытаешься заставить меня заглотить наживку. И до сих пор пытаешься сложить воедино все эти маленькие кусочки косвенных улик, словно пазл. Но ты и я знаем, что они не складываются друг с другом.

Вначале ей нужно было принять душ и смыть с себя другую пленку — тонкую пленку смерти, которая, как ей казалось, покрывала все ее тело, а также запах неудачи, который преследовал ее с той минуты, как она вышла из дома отца.

Она чувствовала, как он прижимается телом к ее груди. Она ощущала его запах. Сердце начало часто биться у нее в груди, и она стала хватать ртом воздух. Воздуха не хватало. Холодный дождь никак не помогал — к лицу прилила кровь, жар растекался по телу. В ноге начало покалывать, на нее накатила волна страха.

Я расплываюсь пеной, я – поле пшеничное, я – сиянье глади морской. Детский плач вбирают в себя стены, а я обращаюсь в стрелу.

А правда ужасна, и мух глаза ее отражают. Они жужжат, точно стайка синих детишек, в сетях бесконечности, и в конце все равно повисают в петле Смерти, на одном из многих ее кольев.

Не человек, – огромный черный башмак, – я тридцать лет в нем жила, подобно ступне, бледна и несчастна.

Умирать – искусство не хуже прочих. В нем я достигла изрядного совершенства.

А что же любовь? Она тоже может сильно повлиять на человека: принести настоящую радость, стать тем самым поворотным моментом, что определяет дальнейшую судьбу. Подарить надежду тем, кто отчаялся. В конце концов, любовь — это величайшая сила на свете. Но и она, как все в подлунном мире, имеет обратную сторону.

Избавься от груза, Шази. И лети.

— Откуда ты знаешь, что я улыбаюсь, если даже не смотришь на меня? — Я это чувствую.

Все потому, что они составляли две половины единого целого. Он не принадлежал ей. А она не принадлежала ему. Дело вообще было не в обладании. А в гармонии, в дополнении друг друга.

Чем темнее небо, тем ярче звезды.

Склянка была не по размеру тяжелая, но содержимого в ней не было ни капли. Феона осторожно потянул носом воздух из открытого горлышка. Уже знакомый запах сирени и плесени внутри флакона нисколько его не удивил.

Стрельцы перевернули начавшее костенеть тело на спину. Чувствительный нос монаха сразу почувствовал очень тонкий, едва уловимый запах сирени и плесени. Приобретшее от времени с момента смерти землистый цвет лицо Преториуса перекосил невыразимый ужас.

Вера в чудесный дар старца у многих была сродни поклонению местночтимым святым, но всё же, по увереньям некоторых самых сведущих и затейливых из присутствующих баламутов, состояние несчастной мало чем отличалось от вечного упокоения.

Удар был совсем свежий и очевидно послужил причиной смерти, ибо никаких других ранений, угрожавших жизни, отец Феона на теле незнакомца не нашел.

Все земля у прострелянной осины сажени на три в округе была измята, истоптана сапогами и копытами лошадей. В некоторых местах земля оказалась столь обильно полита кровью, что мягко просаживалась при ходьбе, а трава нещадно липла к ногам.

В этот момент глаза его неожиданно помутнели, из рта пузырясь потекла обильная жёлтая пена. Сёмка схватился за горло, в кровь раздирая его ногтями. Из глотки вместе с утробным клокотанием наружу вырвались звуки, больше похожие на рёв туманного горна.

Я влюбился в твою душу еще до того, как мы познакомились.

Может быть, любовь заключилась в том, чтобы самому сломаться, дабы человек, о котором ты заботишься, смог почувствовать себя более цельным.

Всегда прощайся с теми, кого любишь так, будто никогда больше их не увидишь.

Любовь подобна смерти. Она неизбежна.

Моя репутация представляла собой огромную волну, которую я оседлал. Она поглотила все мое окружение, затопив любые попытки посягнуть на то, что принадлежит мне.

Говорят, что не существует двух одинаковых снежинок. Каждая из них прекрасна и завораживает своим собственным уникальным силуэтом. Они символизируют чистоту. Но любой снежинке, которой посчастливилось достичь земли, суждено быть запятнанной грязью. Снежинки преподносят нам урок: если ты проживешь достаточно долго, то, в конечном счете, испачкаешься. Но даже эти пятна не затмят твою красоту.

Я ей не поверила. Ведь она не знала ни про таблетки, ни про провалы в памяти. А рассказывать о них я, разумеется, не собиралась, предпочтя свернуть разговор. Но осадок остался. Что-то царапалось в памяти, не давало покоя.

Я улыбнулась, вдыхая тонкий, немного мускусный запах его лосьона после бритья. Так хотелось закрыть глаза и положить голову ему на грудь, хотя бы на миг… Вспомнить, как это бывает, когда есть тот, на кого можно опереться, рядом с кем беда не беда. Господи, до чего же я устала…

– Эви! – завопила я, сунула ноги в шлепанцы у дверей и в спешке чуть не перелетела через порог. Остановившись на крыльце, окинула взглядом клочковатый газон и край уродливой изгороди. Эви во дворе не было.

Я казалась себе старым непарным носком, который вывернули наизнанку и бросили в темный угол, где он и лежит, бесполезный и никому не нужный.

На втором этаже дома, соседнего с домом Сэл, качнулась занавеска. За ней угадывался чей-то силуэт – кто-то только что отошел от окна. Кто-то следил за нами оттуда.