Жизнь, моя дорогая, часто бывает несправедлива. Однако правильное решение состоит в том, чтобы не углублять яму, в которой ты стоишь.

Всем нравится девушка-начальник — ровно до тех пор, пока она не попытается указывать, что делать.

- Честно говоря, я надеялся обнаружить больше непонятных обычаев или правил. Помню, например, что на корабле, на котором я прибыл из Карфагена, был афинянин, который рассказывал, что Пифагор и его последователи – сумасшедшие, живущие по безумным правилами. Среди прочего он упоминал, что вам запрещено перешагивать через весы или что вы не позволяете ласточкам гнездиться на ваших крышах.

Гонорара, выплаченного ему, хватит на несколько лет. А то и на целую жизнь, если тратить умеренно. Сумма составляла вес раба в серебре. Награда, которую теперь предлагал сибарит, в три раза больше, ведь вес Главка в три раза превышает вес раба; в десять раз больше, ибо количество золота равно удесятеренному весу Главка; и в пятнадцать раз больше, потому что золото именно настолько дороже серебра.

Акенон немного напряг плечо, пока оно не заболело. Боль напомнила, как близки они были к поимке убийцы. «Убийце удалось бежать, а я, раненый и без сознания, валялся в грязи под дождем», - сокрушался он. К счастью, Ариадне удалось отвезти его обратно в общину, позаимствовав повозку на постоялом дворе. Два дня он лежал в постели с лихорадкой, но потом возобновил расследование.

Со временем он обнаружил, что пифагорейцы тоже не умеют вычислять это отношение. Горько-сладкое открытие. С одной стороны, его огорчала невозможность соблазнить своим золотом пифагорейцев, чтобы те нарушили клятву и раскрыл тайну. С другой, если удастся раскрыть ее без их помощи, он окажется выше самого Пифагора.

Пифагор видел, что жизнь на полном ходу устремилась в то самое будущее, где он прозревал кровь и огонь. «Сейчас надо сосредоточиться на Совете, - размышлял он. - Моя речь должна звучать убедительно, пока не вспыхнуло пламя мятежа». Он все еще пользовался поддержкой большинства членов; тем не менее его положение было самым шатким за все тридцать лет, проведенных в Кротоне.

- Это и есть тот самый таинственный тетрактис? - удивленно спросил Акенон. - Треугольник из точек? - Это и многое другое, - ответила Ариадна, положив дощечку на стол. – Учись смотреть за пределы того, что видят глаза, иначе тебе никогда не понять пифагорейца. Эта фигура настолько важна, что стала одним из наших символов. Как и пентакль, о котором мы поговорим как-нибудь позже.

Она превратилась в королеву, строгую, но любящую мать для народа – такую, какой не было у нее самой.

В царстве слухов не бывает королей.

– Если ты не хочешь что-то отпускать, это не значит, что ты слаб.

Прошлое будет повторяться снова и снова, пока мы не извлечем из него уроки.

Я не из тех, кто флиртует с незнакомцами, а тем более с прекрасными принцами.

В Лондоне очень легко почувствовать себя одиноким. Так приятно, когда есть тот, о ком можно позаботиться.

С бокалом вина я иду туда и опускаюсь на траву рядом с единственной клумбой, разбитой в нашем саду. Меня часто сюда тянет; просиживаю здесь часами, пытаясь вспомнить прошлое и предугадать будущее. Я понимаю, почему Мэгги выбрала именно это место. Оно скрыто от посторонних глаз. И отлично подходит для могилы.

Сделав над собой усилие, Нина заглянула мне в глаза. – Я прочитала, в чем его обвиняют. Не могу поверить. Он не был жестоким и не мог так поступить. – Порой мы думаем, что знаем человека, а на деле… – Но я действительно знала Джона! – Я тоже думала, что знаю твоего отца. – Джон не мог убить. Разговор начал мне надоедать. Я отложила столовые приборы. – Полиция и присяжные с этим не согласны.

Рядом с текстом две фотографии Джона. На одной из них он на сцене – такой, каким я его помню, одержимый и прекрасный. На другой, сделанной сокамерником и проданной журналистам, – седой бородатый мужчина с потухшими глазами. Очевидно, длительное заключение высасывает из человека жизнь. Я вижу, как что-то похожее происходит с Мэгги, а ведь она пробыла наверху не так уж и долго.

Он, наверное, один из тех, кто обирает обездоленных, доверчивых, одиноких женщин, обещая счастье и любовь до гроба, как в сериалах. Сидит сейчас в интернет-кафе где-нибудь в Восточной Европе и придумывает, как бы половчее меня облапошить. Честно признаюсь, раньше я считала женщин, ведущихся на такую переписку, полными дурами, но теперь, неделю пообщавшись с Бобби, начала их понимать.

Слова слетают с моих губ вместе со слюной и кровью. Я больше не контролирую себя и бью ее наотмашь по голове кулаками – чем больнее, тем лучше. Когда хватаю с полки бутылку с отбеливателем и откручиваю колпачок, Мэгги руками закрывает лицо. – Ты сама меня вынуждаешь! – рявкаю я. – Ты заставила меня поверить в то, что я недостойна любви и заслужила все, что случилось. Но ты ошибаешься!

Однажды я сказала ей, что еще на этом свете она превратилась в привидение, блуждающее по дому. Ответом был смех и обещание всегда, даже из могилы, следить за мной. Ответ не без злорадства, но, как ни странно, ее слова принесли успокоение. Уж лучше жить в доме с мстительным духом, чем одной. Одиночество пугает меня больше всего на свете.

Если бы он захотел меня поцеловать, мне пришлось бы запрокинуть голову. Это было бы прекрасно. Майлз, наверное, обнял бы меня за талию и притянул к себе, чтобы наши губы соединились, словно две детали головоломки. Вот только они плохо подошли бы друг к другу, потому что эти головоломки явно разные.

Она не стыдилась того, что в течение нескольких лет после рождения Артемки брала в салоне дополнительную работу. Девчонки-парикмахерши до сих пор этим занимались. И ничего. У некоторых даже мужья знали. Деньги-то нужны. На красоте ногтей далеко не уедешь. Проблемы начинались за стенами салона. Село маленькое, жены узнавали об измене, приходили, устраивали скандалы.

Юля смотрела на то, что у нее есть. Баба Рая была на выдумки хитра. Однажды ей подруга, медсестра из больницы, подарила красивое пластмассовое голубое судно. Сказала – пригодится в хозяйстве. Странный подарок, но баба Рая тут же сделала из судна вазу для фруктов. Юля тогда смеялась до слез. Ведь и правда голубое судно в тон к кухонным занавескам стильно смотрелось на столе.

С детства баба Рая приучала Юлю к тому, что бедный дом может стать красивым и уютным, а в жизни есть ценности посерьезнее денег, внешности, мужа и даже матери. Про деньги, внешность и мужа Юля хоть и не хотела понимать, но понимала, а вот про маму никак не могла взять в толк.

Артемка рос с мамой и прабабушкой. Он был из числа детей, которых называют сложными, подра- зумевая легкое слабоумие, аутизм, неполноценность, граничащую с болезнью, но все-таки не болезнь. Мальчик не любил разговаривать, иногда молчал, даже если ему задавали вопросы, редко смотрел людям в лицо, но, когда поднимал глаза, было видно: он понимает, просто не хочет говорить.

Юля медленно откусывала от моего безымянного пальца по кусочку, удаляла размягченную кутикулу, и мне чудилось, будто сейчас что-то произойдет, что-то опасное. У Юли в салоне меня охватывало чувство необъяснимого беспокойства. Я часто думала, что больше к ней не приду. Но все равно возвращалась. Хорошую маникюршу не хочется менять, как хорошего гинеколога.

Юля всегда говорила странные вещи, совершала странные поступки, поэтому мне с ней было легко. Я чувствовала, что тоже могу вести себя странно, задавать странные вопросы – в общем, не притворяться.

– Нет, какой там образец… Мне нужен адвокат. Дайте мне телефон, – Рахул принялся шарить по кровати в поисках мобильного. – Вам знакомо такое американское выражение? «Если хочешь по-жесткому…» – Чандра повела плечами, взглянула на Пателя. Тот сразу все понял. Рахул – нет. Всего два движения. Раз – и Чандра, запрыгнув на кровать, нависла над Рахулом. Два – и ее колено с силой уперлось ему в пах.

Пока от его консультаций не было никакого проку. Патель чувствовал, как ускользает время. При мысли о том, что убийца до сих пор на свободе и выслеживает очередную жертву, у него зачастил пульс. Он спросил нарочито будничным тоном: – То есть, мы можем стать напарниками, как в американских фильмах про копов? – Ага, – сухо согласилась Чандра. – Я буду Уиллом Смитом, а вы – тем забавным парнем.

– Благодарю, – сказал сержант, когда они вернулись к машине. – Он что, решил поглумиться надо мной? – Продавец? Глумился над вами? – Ага. – С чего вы взяли? – Я попросил его принести «Ино». Он покивал и не двинулся с места. Вы использовали те же слова, тот же английский – и он принес, что требовалось.

– Стой и не двигайся, милая, – Ману понизил голос, на губах заиграла озорная улыбка. – Покажите, где камера. – Сарита улыбнулась в ответ. – Дайте угадаю… Это шоу «Розыгрыш»? Ману поднес патрубок ей ко лбу. Другой рукой потянул рычаг. Внутри со звоном натянулась цепочка, вытаскивая обратно мушкетную пулю.

– Поймите, Патель, – продолжал министр. – Я почти всю жизнь имею дело с индийцами; по работе, да и вообще. Там действительно лучше плыть по течению, но ни в коем случае не подпускать их к штурвалу. В конечном счете им по душе те, кто верховодит. «Всем министрам министр, – подумал Патель. – Осталось только назвать их туземцами».

Лавина обрушилась, когда Эрик вошел в кухню и увидел надпись на стене... А еще на полу, на шкафчиках и потолке. Имя, повторявшееся десятки раз, выписанное кетчупом, горчицей, заправкой для салата. Медом. Шоколадным соусом. Выложенное густым слоем кофейной гущи на столешнице. Вырезанное на кусочке сливочного масла, тающего на полу. Память вернулась в полсекунды.

Эрик затаил дыхание, прислушиваясь. Этот звук! Он дернул себя за мочку уха, и мир погрузился в тишину. – Прости, Джейк. Я пропустил последнее... Крики! И снова крики! Они неслись отовсюду: вырывались из вентиляционных отверстий, выскакивали из радио, с шипением и свистом поднимались с пола.

Глубоко, очень глубоко, Внутри Кривой. За плечом Джейка маячил маленький мальчик. Милый, но грязный малыш (я видел, ты подглядывал, обманщик!), одетый в деревенский джинсовый комбинезончик. Одежда была явно старше его: не только изношенная, но и винтажная. Он смотрел прямо на Эрика, не улыбаясь. Эрик смотрел прямо на него – смотрел сквозь него, так как ребенок был полупрозрачным.

– Наводит на размышления, не так ли? – На какие размышления? – Что было в этом сундуке, из-за чего он так провонял. Жаль, что нельзя найти его предыдущего владельца, чтобы спросить. – А вот мне не жаль, – сказал Воротила с кривой желтозубой улыбкой. – Если тот, у которого раньше был этот сундук, пахнет хотя бы наполовину так же плохо, у меня нет ни малейшего желания приближаться к нему.

«Забыть… Как будто так легко выбросить все из головы, – усмехнулась про себя Сьюзен. – Забыть годы насилия и издевательств, словно это какой-то глупый, унизительный опыт юности, как обмочиться на школьном дворе. Было и прошло». Сьюзен изо всех сил сосредоточилась на том, чтобы держать голову прямо, чтобы не затрясти ею протестующе и не закричать.

Если во взрослении и был положительный аспект, то для Эрика он заключался в том, что голоса со временем притихли. В тридцать шесть он уже едва замечал их. Они стали не более чем фоновым шумом, как работающий в другой комнате телевизор. Он даже подозревал, что скучал бы по ним, если бы они вдруг исчезли совсем, как горожанин скучает по шуму дорожного трафика после переезда в пригород.

Снесли вдруг обе полосатые охранные будки, стоявшие по бокам от кованых ворот, где дворник раньше хранил свои лопаты и всякое. Снесли в одночасье. Пришли совершенно незнакомые рабочие, никому ничего не сказали, пару раз вдарили кувалдой по будкам, перекурили это дело, потом поднатужились, покряхтели с матюками, завалили их и, сложив бело-черные вековые доски в грузовик, увезли...

Оставался Кутузовский. Этот адрес был, конечно, тоже не в центре – в конце проспекта на Поклонной горе заканчивались границы Москвы, о чем явно свидетельствовала большая белая табличка с перечеркнутым названием города, и начиналось Можайское шоссе с яблоневыми садами, деревенскими домиками, огородами и петушиными криками. Вариант этот почему-то манил больше остальных.

Первый адрес совершенно никому не понравился, хотя бы просто как адрес – Сокольники. Ну как можно из самого центра, с площади практически Восстания, переехать в какие-то, прости господи, пригородные Сокольники! Хотя по сравнению с остальными предложенными адресами и его тоже вполне можно было держать в уме.

Весна началась рано, забурела сугробами, засвистела птицами, затеплила солнышком, затаяла сосульками, а самое главное, запустила нашего советского человека в космос!

И деревья во дворе того дома на Кутузовском оставались для меня пока еще огромными-преогромными, сплошные сказочные баобабы, хоть я баобабов и в глаза никогда не видела. На деле они оказывались просто взрослыми липами и тополями, но поскольку детство – это всегда сказка, то и деревья были волшебными. Сказочные магазинчики-дворцы за углом со знакомыми продавщицами-колдуньями...

Напротив моего первого двора – детская площадка с огромной песочницей, где постоянно справляла нужду белая болонка с неправильным прикусом, и сколько хозяйку ни просили держаться от песочницы подальше – нет: «Сарочка у меня умница, она тут привыкла!» Сарочка – болонка, вы поняли.

Моя теория, которой придерживаются и многие другие, состоит в том, что у призраков есть незаконченные дела в этом мире. Иногда это происходит из-за сообщений, которые они хотят нам передать. А иногда они просто не знают, что умерли и пора уходить.

Все эти исследования, эти пугающие попытки найти людей со временем позволили мне понять одну простую истину, которую, однако, довольно часто игнорируют любители паранормального: призраки – тоже люди.

Действительно ли мы помогаем? Хотелось бы так думать. Мы погружаемся в историю места. В историю данного конкретного дома, чтобы докопаться до причины паранормальной активности. Мы говорим с членами семей бывших жильцов и тех, кто наблюдал активность рядом с собой. Мы находили гробовые плиты, спрятанные на заднем дворе и в подвальных колодцах трехсотлетних домов. Жутко? Определенно, да.

Здоровый скептицизм необходим для лучшего упеха в исследовании паранормальных явлений. Поработав некоторое время над этим навыком, вы увидите совпадения в заявлениях людей и сможете легче находить объяснения.

Не забывайте: у призраков есть свобода воли, как и у нас. Если кто-то из них решит пойти со мной, я не смогу его остановить. У некоторых из этих духов есть острая необходимость передать сообщение. Вы можете быть их первой надеждой за долгое время, поэтому они могут последовать за вами: «Если они обладают разумом и могут идти, куда захотят, зачем говорить, что они не могут пойти за вами?»

5. Мы были ошеломлены. Она не знала о собственной смерти. Не могу представить, каково это – провести почти век, не подозревая, что с тобой происходит. Мы должны были открыть ей правду.