Солнечные лучи лились в окно, расположенное в конце коридора. Пылинки танцевали в ярком свете, и, глядя на них, я чувствовала себя так, словно стоит затаить дыхание.

Ты никогда никому не понравишься, потому что ты сама себя не любишь.

Кроме того, в мире слишком много невежества, и нельзя расстраиваться по любому поводу. Если бы я огорчался из-за каждой мелочи, то постоянно пребывал бы в плохом настроении, а я не хочу быть как моя мама.

Любое проявление эмоций страшно ее сердило. Возможно, потому, что, теряя контроль над своими чувствами, она ощущала себя слабой и уязвимой.

Наверное, все вокруг гадали, что такого Эллиотт нашел во мне, чего не разглядели они. Но как только наши взгляды встретились, все это перестало иметь значение. Мы словно перенеслись далеко отсюда, сидели на краю Глубокого ручья и срывали травинки, делая вид, что вовсе не хотим взяться за руки. И в этот миг боль и злость, которые я так долго копила, испарились.

До чего же хорошо сражаться с кем-то другим, а не с самой собой.

Я слышал, что у смертных чувство влюбленности очень похоже на чувство страха.

Я знаю, что есть множество вещей, о которых я должна ей рассказать, и множество вещей, о которых она должна рассказать мне. Я знаю, что мы не были добры друг к другу. Я помню, что она причиняла мне боль, причем гораздо более сильную, чем сама могла себе представить. Но, несмотря ни на что, она по-прежнему моя сестра.

Любовь – глупая штука. Мы только и делаем, что разбиваем друг другу сердца.

Возможно, это не самая плохая вещь на свете – желание быть любимой, даже если тебя не любят.

Моя любовь – это ты, – говорит Кардан. – Большую часть своей жизни я провел, оберегая свое сердце. И настолько тщательно оберегал, что мог вести себя так, словно у меня его вообще нет. И пусть сейчас оно у меня потрепанное, изъеденное червями, огрубевшее – но твое. – Он направляется к двери, ведущей в королевские покои, словно давая понять, что разговор окончен.

Перед второй командировкой, в Женеву, Пеньковский дал Кулькову пятьсот долларов: «Сочтемся; бросьте письмецо; это уже деловое поручение, понимаете? Я же не зря хожу под погонами, о роде моей работы, видимо, догадываетесь, вопрос согласован…»

Рядом с ним стояли следователь и прокурор; лысый назвал их фамилии, но Кульков не запомнил, у него что-то случилось с памятью, слова словно бы проходили сквозь него, не задерживаясь в сознании...

Он начал набирать второй номер — два звонка по три гудка, сигнал тревоги, но ему не дали этого сделать: вытащили из кабины, сразу же ощупали воротничок рубашки, лацканы пиджака, манжеты, потом завернули руки за спину.

Он вышел на участок черным ходом, подкрался к забору, отбросил три листа шифера, разгреб землю и достал из тайника обычный огнеупорный кирпич. Осторожно вскрыл, достал оттуда заграничный паспорт, пачку банкнот — отдельно доллары, рубли и марки ГДР.

...за три часа перед тем, как разведчики ЦРУ в Москве начали операцию по изъятию «булыжника», именно в это место Сокольнического парка пришли студенты, отправленные перебирать помидоры на овощную базу.

Ночью, через восемь часов после разъезда разведчиков ЦРУ по Москве, был зафиксирован выход в эфир передачи Мюнхенского разведцентра; расшифровке, ясное дело, не поддавался.

Я схватил с пола фонарик и бросился к Сью. Мой верный альфа-самец – овчарка, за эти пару минут дважды спасшая нам жизнь, – лежал на боку в луже крови, надсадно дыша. Я опустился на колени в кровавую лужу и едва не плакал. Весь пол был в крови; я молился, чтобы большая ее часть была моей.

Бекки Грол часто и испуганно дышала, лицо ее было измазано грязью вперемешку со слезами. Глаза в сумраке чулана мучительно высматривали меня. – А второго поймали? – Второго? – опешил я. И в ту же секунду рывком обернулся на лай Сью.

Передо мной был тайник Бархатного Чокера. А слух мне, похоже, изменил. Луч фонарика я направил вниз, оттуда доносилось стенание. Там была койка, а на ней – одинокая фигура с запрокинутой головой. Девушка, превозмогающая действие явно какого-то наркотика. – Помогиииите… Я узнал ее по фотографиям, что пестрели нынче в газетах и на экранах ТВ. Это была та пропавшая девушка. Бекки Грол.

– Если б «скорая» не была уже на месте, Мейс, тот парнишка мог бы боты завернуть. – Ты же знаешь, она не бойцовая собака. Без агрессивности, хищнических инстинктов, всякой там территориальной хрени… От бешенства привита, и не только. – Я покачал головой. – Здесь что-то не так, Пол. Она что-то увидела.

С огороженной площадки высыпали санитары и понеслись ко мне и мимо, для оказания первой помощи бедняге, что корчился на тротуаре в наплывающей луже собственной крови. По-медвежьи стиснув свою псину, я пятился к пикапу, превозмогая ужас, свидетелем которого сейчас стал. Мой ретривер вырвал человеку глаз.

– Угадай, что произойдет еще? После наших тренировочных игр ты станешь СПО – собакой по поиску останков. Знаешь, чем мы зарабатываем на жизнь? Я сунул обратно в клетку свой палец. Секунду щенок смотрел, а затем лизнул его. – Поиском мертвых тел.

Джеймс все равно смотрел на меня так, будто я – самое лучшее, что с ним когда-либо случалось.

Я не хотела больше быть в разлуке с ним. Я не могла больше сердиться или скорбеть. Я хотела наконец снова ощущать то наслаждение, какое мы с Джеймсом дарили друг другу. Я хотела наконец снова говорить с ним, писать ему и делиться с ним своими страхами и тревогами. Я хотела любить его.

Как только ты выдашь свои слабости, станешь уязвимым – непозволительная роскошь для управляющего большим предприятием.

Ты думаешь, для таких случаев есть особые правила, но их нет.

Она любит меня. Она любит меня, чёрт возьми. По ощущениям, в груди зияет рана, которая не хочет заживать.

- О чем ты думаешь? О том, что я влюблена в тебя. О том, что ты мой единственный. О том, что от этого мне страшно.

Не важно, где я жила — в Мид-Сити, в Мид-Уилшире или на Миле Чудес. Не важно, где я работала — все голливудские фабрики вранья одинаковы. А важно лишь что я ела, когда ела и как ела.

Каждая женщина как инструмент, она только и ждет, чтобы ее изучили, полюбили, настроили и сыграли на ней как следует, чтобы получилась ее собственная подлинная музыка.

Ведь, когда ты кого-то любишь, надо сначала убедиться, любят ли тебя, а то от такой погони будет больше вреда, чем толку.

— Как это вышло? — спросил я ровным тоном, ощупывая обтрепанные края своего терпения.

Если, что бы ты ни сделал, все выйдет плохо, можно с тем же успехом делать, как тебе хочется.

Мальчики вечно отпускают бороду, надеются, что это сделает их мужчинами!

Иногда единственное, что можно сделать, — это уйти.

Книги – плохая замена женскому обществу, зато добыть их куда проще.

В темноте проще говорить, что думаешь. Проще быть собой.

Ты смотрел слишком пристально и увидел слишком мало. Видишь ли, когда слишком долго смотришь, это может помешать увидеть!

В общем, что совой об пень, что пнем об сову.

Музыка сама себя объясняет. Она дорога, она же и карта, на которой изображена эта дорога. И то и другое одновременно.

Там было так здорово, что прошли почти сутки, прежде чем я осознал, как мне там хреново.

Мир состоит из черного и белого, добра и зла, света и тьмы. Темная магия — это часть нас, как и светлая.

Магию никогда нельзя уничтожить полностью, — ответил Кадир. — Даже если кто-то утверждает противоположное. Магия — ни что иное, как чистая энергия. Она злая, добрая, и она повсюду.

— Все, что растет и живет, — продолжила рассуждать Скай, — обладает природными силами. Фавны могут это видеть и усиливать действие. Дуб обладает ярко выраженной защитной магией. Лесной орех может исполнять желания.

— Ундины сами по себе бестелесны. Чтобы вести эту войну, им пришлось найти тела и захватить их. Тот, чьим телом они овладевали, терял волю, — тихо сказала Моргайна. — Это было ужасное время. Друзья убивали друзей, братья убивали братьев.

Все народы волшебного мира боролись за господство. И только после того, как основали Большой Совет, где были представлены посланники всех народов, и школу, в которую все народы отправляли своих детей, войны были прекращены.

— Имя — это мощное оружие, Эльдорин. Не стоит его недооценивать. Имя человека — это место обитания его души.

— Иногда приходится идти на такие жертвы, — тихо сказала Мойра. — Иногда у нас не остается иного выбора, кроме как отказаться от того, что мы любим больше всего на свете.

Надежда — единственное, что у нас осталось. Нас много, и мы полны решимости бороться за свой мир.