Изюма родила от красавца-татарина, и на просьбу того назвать ребёнка славным даже и для русского слуха именем Измаил, легко согласилась. Но, вернувшись из ЗАГСа домой, заявила, что легкомысленная фифа, сидевшая на регистрации имён, допустила понятную ошибку… А что, тоже ведь красиво: Изюм, Изюмчик мой сладкий!

Мармеладов заехал за почтмейстером сразу после завтрака. В экипаже рядом с ним сидел солидный господин лет пятидесяти. Окладистая борода, бобровая шуба и общая плотность фигуры позволяли угадать в нем купца, и Митя такое предположение высказал. В ответ раздался дружный смех.

Какой бы прыткий не был соглядатай, за уличным шпаненком не поспеет. Он ту местность лучше нашего знает, нырнет под забор или через щель протиснется, и был таков. А если он еще и смышленый, то слежку заметит и предупредит банду, что аптекарь их продал. Больше они к Шлейхману не сунутся.

Не людей же взрывать. А если снести все памятники, то люди быстро поймут, что не надо им никаких царей, — он покосился на Пороха, не станет ли бить, но тот лишь молча курил. — Ведь как люди заражаются верноподданичеством? Через памятники как раз. Идут по площади отец с маленьким сыном.

Сыщик ошибся, хотя и не намного. Вышедший на стук мужичонка указал на такой же замшелый домишко, стоящий по соседству. Не успели они подняться на крыльцо, дверь уже распахнулась, будто по волшебству. На пороге возник сгорбленный дед в рубахе сплошь из лоскутных зарплат, так часто чиненной, что не угадаешь какого цвета она была изначально.

В подобных местах на посетителя должна сразу накатывать паническая безнадега, лишая его сил и эмоций, чтобы не смел впредь сюда соваться с пустячными своими проблемами. Само устройство этого мирка служит прекрасной профилактикой мелких нарушений законности.

Когда финансист поднялся на верхнюю площадку, глазам его открылось невероятное зрелище. Возле цветочной клумбы сидел грабитель. Привалился спиной к подножию каменной чаши, цилиндр откатился на пару шагов, но он этого не замечал. Отрешенно смотрел на жестяную коробку, которую держал на коленях.

Женщина на несколько минут задумалась. Полицейские говорили, что посетительница выходила от Риты в час убийства. Значит она подозреваемая или сообщница убийцы?

В ответ полковник, молча показал взглядом на тумбочку. Там лежал электрошокер, вилка зарядки была включена в розетку.

Суицидники стараются не раздеваться догола, или даже надеть что-нибудь, чтобы «выглядеть прилично». Сюда же и записку в виде стихов можно отнести, и скальпель: он ведь оставляет после себя аккуратный ровный разрез.

- О самом отравлении, эксперты не сообщают ничего нового. Мужчина действительно подумал, что в его недомогании виновата пища из ресторана, не обратился вовремя за помощью и сам не принял никаких мер, поэтому и не дожил до утра.

Образ был завершен и полностью одобрен. Марине можно было отправляться в свой номер, чтобы отдохнуть перед завтрашним заданием, которое обещало быть непростым.

Вероника вот уж несколько лет не ездила общественным транспортом, по городу передвигалась исключительно на машине с водителем, по совместительству охранником. И если бывала в общественных местах, то не одна и сменив внешность.

«Это путешествие, определенно, будет очень странным», — подумала она. Но что Меган Спенсер любила больше всего на свете, так это сложные задачи.

С любовью не все так просто. Иногда думаешь, что любишь кого-то, а спустя много лет понимаешь, что это не любовь.

У них с Робином была их собственная Прага — та, которую большинство людей никогда не увидят.

Бывали ночи, когда у них не было ничего, но именно они оказывались самыми лучшими, потому что неизбежно приводили к новым приключениям.

Все, что ему нужно было делать, — смотреть на нее так, и Хоуп сразу становилось лучше. Чарли говорил, что все будет хорошо, и она ему верила.

О господи, он уже добавил «Целую». Началось.

Снесли вдруг обе полосатые охранные будки, стоявшие по бокам от кованых ворот, где дворник раньше хранил свои лопаты и всякое. Снесли в одночасье. Пришли совершенно незнакомые рабочие, никому ничего не сказали, пару раз вдарили кувалдой по будкам, перекурили это дело, потом поднатужились, покряхтели с матюками, завалили их и, сложив бело-черные вековые доски в грузовик, увезли...

Оставался Кутузовский. Этот адрес был, конечно, тоже не в центре – в конце проспекта на Поклонной горе заканчивались границы Москвы, о чем явно свидетельствовала большая белая табличка с перечеркнутым названием города, и начиналось Можайское шоссе с яблоневыми садами, деревенскими домиками, огородами и петушиными криками. Вариант этот почему-то манил больше остальных.

Первый адрес совершенно никому не понравился, хотя бы просто как адрес – Сокольники. Ну как можно из самого центра, с площади практически Восстания, переехать в какие-то, прости господи, пригородные Сокольники! Хотя по сравнению с остальными предложенными адресами и его тоже вполне можно было держать в уме.

Весна началась рано, забурела сугробами, засвистела птицами, затеплила солнышком, затаяла сосульками, а самое главное, запустила нашего советского человека в космос!

И деревья во дворе того дома на Кутузовском оставались для меня пока еще огромными-преогромными, сплошные сказочные баобабы, хоть я баобабов и в глаза никогда не видела. На деле они оказывались просто взрослыми липами и тополями, но поскольку детство – это всегда сказка, то и деревья были волшебными. Сказочные магазинчики-дворцы за углом со знакомыми продавщицами-колдуньями...

Напротив моего первого двора – детская площадка с огромной песочницей, где постоянно справляла нужду белая болонка с неправильным прикусом, и сколько хозяйку ни просили держаться от песочницы подальше – нет: «Сарочка у меня умница, она тут привыкла!» Сарочка – болонка, вы поняли.

Я выхожу из-под навеса, ветер треплет мне волосы, и я останавливаюсь, чтобы собраться с мыслями. Такой будет моя жизнь весь предстоящий год.

Природа – это подлинная душа Прованса.

Что, если я тоже отыщу глубоко внутри себя другое «я»? Неведомую себя, не просто жену, дочь, сестру, подругу?

Жизнь, которую знала я – знали мы, – осталась в прошлом. И теперь я уже никак не могу это изменить.

Вы – пара трудоголиков, потому всегда были так близки, понимали друг друга с полуслова. Возможно, настало время сделать перерыв, устроить себе небольшой отпуск, насладиться покоем вдвоем.

– Мне плевать, что это грубо; ты должна меня слушаться. С этого момента делай то, что я говорю, поняла? У меня на кончике языка вертится вопрос, что он сделает, если я не послушаюсь. Отшлепает меня? Свяжет? Прикует наручниками к себе? Если таковы последствия неповиновения специальному агенту секси-личико, то я готова стать плохой девочкой.

– Мы будем работать посменно – я и парни. Мы можем оставаться здесь, в закусочной, если тебе неудобно с нами в квартире, но с этого момента кто-то будет здесь с тобой круглосуточно. Ты больше не будешь одна. Поняла? Я медленно киваю, чувствуя, как по венам разливается тепло, как будто моя кровь становится газированной. – Хорошо. Так вот каково это, когда кто-то за тобой присматривает.

Он наклоняется, пристально глядя на меня – взгляд, который я увижу во сне сегодня ночью... Если вообще засну. И, вау, у Логана потрясающие ресницы. Густые, длинные и черные. Держу пари, это не единственная часть тела, которая у него толстая и длинная.

Он – идеальное сочетание мальчика-красавчика, которого я могла бы встретить у себя в школе, и чего-то горячего, мучительно таинственного. Если бы Супермена из комиксов, Джеймса Дина, Джейсона Борна и еще какого-нибудь парня с самым гладким, самым совершенным голосом в британо-шотландском стиле с Вессконским акцентом объединить в одного человека, то получится гребаный Логан Сент-Джеймс.

Логан Сент-Джеймс. Телохранитель. Невероятно крутой. Самый сексуальный парень, которого я видела в своей жизни – и это включая книги, фильмы и телепередачи, зарубежные и наши.

Я чувствовал себя талым эскимо под ее взглядом и закрывал глаза, как чокнутый фетишист. Улучал мгновение и вдыхал неторопливо запах ее волос, пахнущих соленым ветром, морским песком и дикими цветами.

В этот момент ко мне пришла мысль, что он очень уютный. Редкое ощущение. Ты никогда не видел человека, но, поговорив всего несколько минут, понимаешь, что знаком с ним уже целую вечность.

– Больше не прощайся со мной, ладно? – попросила я, глядя в его глаза. – Никогда. Илья прижался лбом к моему лбу, запустил руку в мои волосы. – Никогда, – сказал он уверенно. И поцеловал меня так страстно, чтобы я могла почувствовать всю его решимость, всю силу и всю любовь. Огонь между нами сжигал все страхи и сомнения. Мы вместе. Вместе. И больше не нужно ничего.

Мы обнялись и застыли в таком положении. Я села к нему на колени, обхватила его талию ногами и уткнулась щекой в горячую грудь. Стало так хорошо-хорошо, словно дома очутилась.

Отвернулась. И правильно. Если ты не видишь чужой беды, то ее как бы нет – это очень удобно.

Это не пытка, жертва не будет испытывать физической боли, просто нервные клетки мозга будут заставлять человека говорить правду в ответ на задаваемые вопросы. Вполне гуманная операция, единственная загвоздка заключалась в том, что никто в действительности не знает, что случится с мозгом потом.

– Это хитрый план с целью попрать достоинство Соединенных Штатов. Нас хотят заставить просить отпустить заложников после серии унижений, в результате которых мы будем выглядеть беспомощными. Это протянется недели, а средства массовой информации во всем мире будут тем временем трезвонить о нашем позоре. И нет никаких гарантий, что оставшихся заложников вернут невредимыми.

– Взгляните на это под следующим углом, – говорил Юджин Дэйзи Фрэнсису Кеннеди. – Президент Соединенных Штатов вправе помиловать кого угодно, конгресс не может в это вмешиваться. Представьте, как это поджаривает их задницы. Вы должны использовать свои возможности как можно чаще, хотя бы ради этого.

«Мы спрятали ядерное оружие мощностью минимум полкилотонны в одном из районов Нью-Йорка. Письмо это адресовано вашей газете, так что вы можете опубликовать его и предупредить население города, чтобы оно эвакуировалось и таким образом избежало беды. Механизм сработает через семь дней после даты отправления этого письма. Поэтому вы понимаете, насколько необходимо опубликоватьего немедленно».

– Безусловно, – сказал Оракул. – В каждой телепрограмме выплескивается это дерьмо. Мой мальчик, послушай моего совета и покупай акции телевизионных компаний. Они заработают кучу денег на этой трагедии и на всех будущих, это крокодилы в нашем обществе, – он помолчал и уже более мягко спросил: – Как воспринял все эти события твой любимый президент?

Фрэнсисом Кеннеди овладело дурное предчувствие, которое он уже однажды испытывал в своей жизни. Он думал о своей дочери Терезе, которая спала сейчас в самолете в окружении убийц. И дело было не просто в его невезении. Судьба не раз посылала ему предупреждающие сигналы. Когда он был еще мальчиком, убили двух его дядей, а три года назад его жена Кэтрин умерла от рака.

– Я думаю, у тебя едет крыша. Я думаю, тебе надо обратиться к врачу, – говорил я ледяным тоном. Я помнил, как выглядела лежащая на тротуаре Уэнди. – Черт, да с ней все в порядке. И ты не спрашиваешь, почему? Или ты думаешь, что я выбрасываю из окна всех своих бывших жен? – Оправдания этому не найти.

Неделей позже симпатичная пара, жившая в соседнем доме, крепко поссорилась, и он полоснул ее ножом по шее. Оба были белыми. Она завела себе любовника, который с какого-то момента уже не желал делить ее с законным мужем. На этот раз все остались живы, и жена выглядела очень романтично в огромной белой повязке на шее, когда утром вела своих детей к автобусу. Но я знал, что мы съезжаем вовремя.

Значит, ты все-таки не выдержал. Эти проклятые азартные игры. Они что малярия, до конца не отпус¬кают. – Тебя тоже? – спросил я. – Пару раз случалось. Хотя особого урона я не понес. Сколько проиграл? – Чуть больше двух тысяч. Большую часть денег я уже обменял на расписки. Сегодня с этим закончу.

– Это преступление по разряду «белых воротничков». Черт, ты же не обчистил банк, не пристрелил владельца магазина, не ограбил вдову. Ты брал бабки у молодых парней, которые хотели облегчить себе жизнь и сократить время службы. Господи, это же бред какой-то! Платить деньги за то, чтобы попасть в армию. Никто в это не поверит. Присяжные обхохочутся.