— До свидания, — она мазнула по мне безразличным взглядом. «Ущипнуть и поглядеть — что будет», — подумал я и сказал накрахмаленным голосом: — До свидания.

Как странно вспоминать — все ускользает, и прошлые лица, слова и жесты всплывают порознь и вдруг, как обломки кораблекрушения, не сразу и сообразишь — когда что было, чьи это слова пришли в ум, то ли она обидела, то ли ее обидели… Старость…

...и поскольку руки у Севы вечно заняты книгами и альбомами, очки он подкидывает непроизвольным сморщиванием носа, при этом выражение лица его делается такое, словно он хочет спросить: «Чем у вас тут воняет?» И еще эта милая манера ковырять в зубах. Он всюду носит с собой зубочистки и пузырек с настойкой эвкалипта.

Она не пролила ни единой слезы. Просто влаги этакого рода не оказалось в старом организме ни капли. Сидела на раскладушке многопудовым сиднем два дня и смотрела в окно мастерской. Недоумевала — зачем нужно было пережить свою старую дочь?

— В наше время, — невозмутимо ответила старуха, — художник всегда находил в себе мужество признать, что другой — гений. — В ваше время многое выглядело по-другому, но и тогда были умные люди и такие, как вы, — обладающие гибкостью швабры…

Петя, казалось, развеселился страшно. Он повалился грудью на стол, лбом чуть ли не в сахарницу, всхлипывал и вскидывал головою, как взнузданный конь. Старуха пыталась еще что-то добавить, но он ее не слышал.

Cтало смеркаться. Истошно воя, к дому подползла мусорная машина. Илье со скамейки был виден лихой, сноровистый мусорщик с лопатой и шофер с лицом юного шаха. Облокотившись о дверцу, сидя в кабине, он бесстрастно ждал, пока мусорщик управится. Он был отстранен и от самой машины, и от людей, бегущих с ведрами, этот юный шах был непостижимо далеко, в другом измерении, из старой восточной миниатюры...

— Речка там — чокнутая. В ней не то что купаться, — умываться было невозможно. Того и гляди — наклонишься, а голову оторвет течением и понесет, как божье яблоко, — только глазами вращай.

Мы сидели под красным пластиковым тентом и копались ложечками в тонконогих розетках. Солнечные лучи, проникая сквозь тент, полыхали на Юркиной и алтуховской физиономиях алым пламенем.

Подкатил автобус. Кондукторша с красной сумой на толстом животе обилетила уморенных банным теплом пассажиров, автобус вырулил на шоссе, разогнался, посыпались в окне березки-спичечки, и — воронка московской жизни завертела меня, втянула, всосала и выбросила только через неделю...

Виктор только сейчас ощутил по-настоящему, что пережил, что передумал друг за эту ночь; представил, как рыскал тот по горам с фонариком, как сорвал голос, пытаясь докричаться, и вдруг такая нежность к этому обозленному мужику подкатила, что он даже засмеялся.

.Уже засыпая, он опять пришел во двор с отцом, и мать встречала его. Он шел от отца к матери, словно плыл от одного берега к другому. Трудно плыл, как против течения. Мальчик чувствовал, что отец смотрит в спину, а мать смотрит в вихор, выбившийся из-под шапочки.

Ее тонкие нежные пальчики призывно ласкали его, и от ее прикосновений он сходил с ума. Он обернулся, оперся на локоть и склонился над той, что сейчас была рядом. Эти разметавшиеся по подушке пряди, эти блестящие глаза, это тело сводили его с ума, доводили до неистовства. Он нежно обвел рукой овал лица, губы и жадно прижался к ним своими губами, испивая сладость хмельного напитка до дна.

Она думала о том, что, судя по всему, она слишком близко подобралась к преступнику. Он начал действовать именно потому, что почувствовал угрозу для своей безопасности. Он был на расстоянии вытянутой руки, но она все еще не знала, кто он. Зато он начал принимать меры. Женщина представляла для него опасность, и он решил убрать ее со своего пути.

Сказать, что она в него влюбилась, причем безнадежно - это ничего не сказать. Она чувствовала зависимость, острую потребность быть рядом с ним, хотя бы издалека видеть его. Это было какое-то умопомешательство.

Ольга сидела в своем кабинете и думала о том, что она что-то вчера прозевала, что-то очень существенное. Но что? Она перебирала в уме события вчерашнего дня. Определенно это было вчера. Но она пропустила это мимо, не обратила внимание.

Ольга, неожиданно оказавшись рядом с его высокой фигурой так близко, наткнулась на волну тепла и потаенной мужской силы, исходящую от его тела, от которого у нее перехватило дыхание. Она увидела, как пульсирует жилка у него на шее. Окончательно смутившись от факта присутствия Завьялова рядом, она схватила папку и выскочила из кабинета.

Час от часу не легче. Она начала нервно теребить сережку в ухе. Тучи сгущались… Справившись со вспыхнувшим в душе возмущением, Ольга ответила как можно холоднее и убедительнее: - Я этого не делала, - а потом повторила свой вопрос более уверенным тоном. - Неужели вы меня подозреваете?

Отец всегда говорил мне: в смутные времена ответ - это наша земля.

Оклахомское небо кого угодно заставит поверить в Бога.

В тот вечер на небе не было луны. И не было звезд, как будто они знали, что собирается сделать мой отец и им было невмоготу на это смотреть.

Нельзя, чтобы Умничка узнала о теленке. Нельзя, чтобы о нем узнала хоть одна живая душа. Совсем не обязательно давать городу еще один повод для того, чтобы считать нас чудовищами.

В нашем городе, если ты играешь в американский футбол, то можешь уйти от ответа, даже совершив убийство.

Честное слово, меня не удивляет, что дьявол выбрал именно Мидленд. Мы и так движемся прямиком в ад.

Это был натуральный клоповник – место, пригодное лишь для того, чтобы спрятаться в нем от всего остального мира, что имело смысл, если вы человек вроде Зебьюлона Фэйта. Мне хотелось немедленно вломиться внутрь и все там разгромить. Мне хотелось сжечь его до основания. Но я знал, что еще вернусь, так что подавил в себе это желание. Не хватало еще его спугнуть.

– Мы вернулись в дом, – проговорил я. – Мы вернулись из леса, и ты пошел ее проведать. Она попросила принести ей кофе. Тебя попросила. – О чем ты вообще говоришь? – Отец кое-как стер кровь с лица, но не сделал ни единой попытки подняться. Ему не хотелось слышать этого, но он знал. – Ствол был уже приставлен к ее голове, когда я открыл дверь. Она хотела, чтобы это ты видел, как она умирает.

Револьвер был уже приставлен к ее голове, лицо безнадежно белело над бледно-розовым халатом, который тогда был на ней. Она спустила курок в тот самый момент, когда я распахнул дверь во всю ширь. Мы с отцом никогда не говорили об этом. Похоронили женщину, которую любили, и это было как раз то, о чем я всегда знал: смерть и кровь – неотъемлемая часть того, что требуется на пути от мальчика к мужчине

Приостановился в дверях, зная: как только я шагну через порог, ходу назад не будет. Револьвер оттягивал руку. Предательство Дэнни пробило во мне темные дыры, пробудив такой гнев, какой я не чувствовал уже годами. Планировал ли я убить его? Не исключено. Сам этого на самом деле не знал. Но я разыщу его. Задам несколько чертовски трудных вопросов. И, клянусь Богом – он на них ответит!

Мой голос зазвучал глухо и твердо. – Думать, что я изнасиловал Грейс Шеперд, – это все равно что утверждать, что я способен изнасиловать свою собственную дочь! Грэнтэм и глазом не моргнул. – И все же отцы регулярно насилуют собственных дочерей, мистер Чейз. Я знал, что он прав.

Один из мужиков пихнул другого локтем. Я знал, что они видели перед собой: машину богатея с нью-йоркскими номерами, городского парня в сияющих ботинках. Они и понятия не имели… Я подошел к багажнику, положил в него сумку, вытащил монтировку – два фута прочного металла с баллонным ключом на конце. И двинулся через парковку, опустив тяжелую железяку к ноге.

Если Гуров попытается забрать с места преступления табельный пистолет, или постарается уничтожить следы своего пребывания в квартире, это только сильнее сыграет против него.

Враг подстроил все так, будто сыщик с предполагаемым соперником обсуждали «измену», а затем Гуров выстрелил. Теперь, следуя логике, преступник должен вызвать сюда полицейский наряд.

Враг прекрасно подстроился под характер Гурова. Для всех было очевидным, что полковник – не тот человек, который бросится тут же убивать своего соперника.

Из результатов осмотра автомобиля Гурова следовало, что именно это транспортное средство стало участником недавнего ДТП. Эксперты нашли повреждения на решетке радиатора и бампере, а также разбитый плафон левой фары.

Чаще всего, проверка занимала пару дней, а потом «безопасники» убирались из главка не солоно хлебавши. Но Орлов никак не ожидал, что, на этот раз, они возьмутся за Гурова.

Охотник достал из кармана жестяную коробочку, аккуратно затушил в ней окурок сигареты, затем закрыл коробочку и вновь спрятал ее в карман. Он не любил оставлять за собой следы.

Попав в квартиру Хватова, сыскари комедию ломать не стали, обступили Виталика с трех сторон и начали вопросами заваливать, прямо как на перекрестном допросе. Компьютерный гений от неожиданности растерялся.

Гуров рассказ выслушал и начал задавать конкретные вопросы. Оказалось, что момент, когда субъект, подозреваемый в убийстве, сооружал петлю и подвешивал жертву к балке, Мосик пропустил.

Особых улик на мосту криминалисты обнаружить и не ожидали. Им уже было ясно, что здесь была совершена лишь финальная часть преступления. Основное же действие происходило где-то в другом месте, обнаружить которое предстояло оперативным работникам.

Гуров сразу увидел то, что заставило сотрудников уголовного розыска приехать сюда. Ровно по центру железнодорожного моста на металлической балке висело нечто, очень уж похожее на тело человека.

Черная масса начала распрямляться и вскоре превратилась в еще одного человека. Он стоял у самого края, нижней частью туловища прислонившись к решетчатому заграждению. Этот тип обеими руками обхватил ноги висельника и со всей силы тянул тело вниз.

Наверху, на металлической балке центрального пролета, висело тело. Мосик обладал стопроцентным зрением, поэтому видел даже веревку, которая врезалась в оголенную шею.

Если Мари была готова, то я – определенно нет. Я медлил, хотя ее последние слова уже стекали со страницы, которая на глазах становилась девственно-белой. И все же жизненная энергия еще не до конца покинула Мари: я чувствовал, как кончики ее пальцев касаются моей груди – и моего обнаженного сердца – чтобы написать на нем имя...

Я посмотрел на оглушенного человека на панели. Я знал, что могу его убить. Быть может мне даже следовало его убить, но я знал, что тюрьма – не самое лучшее место для насильников, педофилов и торговцев живым товаром. В тюрьме твои грехи возвращаются к тебе же, да к тому же с процентами. Нет, прикончить этого мерзавца сейчас означало бы проявить ненужное милосердие.

...Люди были созданы чтобы любить и дарить любовь, и какой бы непроглядной ни была ночь, рассвет обязательно наступит. Никакая тьма не в силах остановить стрелки часов. Можно окружить душу высокой стеной, можно вырвать себе глаза – ничто не поможет. Нравится вам это или нет, рано или поздно солнце все равно поднимется над горизонтом, и тьма вокруг и внутри вас исчезнет без следа.

Все знали, что жизнь прекрасна, но она была помимо этого горька и печальна, к тому же страшно несправедлива. Где в итоге оказывался человек? Вне игры, как и все остальные. Сидит один в кафетерии и читает книжку. Стоит ему перевернуть страницу – и он уже где-то в другом городе.