Если бы меня здесь заперли, уж я бы точно всем так жизнь отравила, что мало не показалось.Хе-хе! Из меня получилось бы очень зловредное и противное привидение. Ух и показала бы я им, где раки зимуют...

Идеальные партнеры никому не нужны, рядом с ними плохо, и остро чувствуешь собственное несовершенство. Просто будь собой, это намного ценнее.

Первостепенная задача школы - сделать из вас тех, кто сумеет выжить в любых обстоятельствах. Как в реальностях, так и в нереальностях, куда вы можете проваливаться непроизвольно.

Как я его перевоспитала! Ну какая же я умничка! Так испортить потомственного аристократа — это не каждая ведьма сможет.

-Жулик! - нахмурил брови Карел. - Жулька... Как будет жулик, но женского пола? - Умная и предприимчивая особа!

Для молодежи любовные страдания несовместимы с морщинами, а сочетание того и другого вызывает смех.

Слишком сильная радость обычно кончается слезами.

Даже в самой чистой жизни, полностью устремленной к высокой цели, есть место для простой элегантности.

Он никогда не интересовался одеждой, но подчеркнутое отсутствие интереса – тоже интерес. Он ведь должен замечать, в чем ходят другие, чтобы не носить этого самому.

У Родина, сидевшего на башне, мысли были гораздо приземленнее. Если нарвемся на мину, шансов уцелеть меньше всего у механика-водителя, остальные, в лучшем случае, отделаются контузиями и переломами.

Деревянко и сам порывисто глотнул воздуха. Ведь в «тридцатьчетверке» он сидел впервые в жизни (в учебке ездили на «валентайне») и теперь, черт возьми, должно получиться!

В нашу хату тоже выстрелил, я с бабулей и братишкой выскочил, а он на нас, огромная такая громадина, и – за нами по улице. Мои погибли… под гусеницами. А за мной гнался, пока я в овраг не скатился…

«Пуля дура – лоб молодец!» - скользнуло в мыслях. Степан всегда, даже в самой опасной заварухе ездил по-походному, с открытым люком: все поле боя перед тобой, не то что в «амбразуре» триплекса.

К своему боевому счету, а воевал Родин с мая 1942 года, он прибавил еще два танка, со звериным рыком всадив одному снаряд под башню, а второму сначала в закопченный, едва видимый крест, потом – в корму.

После Прохоровского побоища Иван вдруг понял и остро ощутил, что прошел невидимый Рубикон, и кто был с ним, тоже миновал запредельную грань небытия и кромешного ада.

При слиянии культур мы заимствовали друг у друга суеверия, не приобретя при том полезных вещей.

О, мир богатства и интриг, так похожий на мир, описанный в дешевых, презираемых отцом романтических книгах...

Она скинула мне ссылку на разработчика платформы. Я спросила, как его зовут, и моя собеседница улыбнулась. — Так и зовут, — она наклонилась ко мне и доверительно добавила: — Он отождествляет себя с тануки, японской енотовидной собакой. Его настоящее имя знают только учредители. — О, — сказала я, чувствуя себя отсталой. — Он иногда бывает в штаб-квартире, — сказала она. — Ты узнаешь его по хвосту.

На обратном пути я рассказала техническому директору о своих подругах и о том, что они не понимают привлекательности работы в IT-сфере. В лифте мы пошутили о создании способного их заинтересовать приложения — алгоритма, соединяющего литературу и рецепты коктейлей, подобранных под настроение, эпоху и тематику данной книги. На следующий день он написал мне, что создал такое приложение.

Главный соперник карпулингового стартапа отличался не коммерческой моделью, а более привлекательным имиджем. Более привлекательный конкурент потребовал от частных извозчиков на личных авто привязать к радиаторным решеткам большие розовые усы из искусственного меха, а пассажиров приветствовать, соударяясь кулаками. Невероятно, но это сработало. Компания свой контингент знала.

На собеседованиях в Долине в ходу такие вопросы: «Сколько квадратных футов пиццы ежегодно съедают в США?» или «Сколько шариков для пинг-понга вместится в самолет?» Порой для определения соответствия кандидата корпоративной культуре опускались до пошлости подростковой поп-культуры. «Если бы вы были супергероем, какова была бы ваша суперспособность?» — прямолинейно вопрошали кадровики.

В ту пору корпорации раболепствовали перед молодежью. Технологические компании импортировали со всего мира свежеиспеченных компьютерщиков, селили их в квартиры, оплачивали им Интернет и сотовые, давали стотысячные подъемные. За программистами хлынули непрофильные саквояжники: бывшие аспиранты, учителя средних школ, государственные адвокаты, финансовые аналитики, конвейерные сборщики и я.

Когда созрело яблоко и падает, — отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле, оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер трясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его?

Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все-таки выздоровел.

Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее и непонятнее.

Я знаю в жизни только два действительные несчастья: угрызение совести и болезнь. И счастье есть только отсутствие этих двух зол.

Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить. Это совсем не то чувство, которое у меня было прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна - она и там все счастье, надежда, свет; другая половина - все, где её нет, там все уныние и темнота... Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив...

Как вы умудряетесь жить здесь без книг? Отберите у меня книги - и я приду в отчаянье.

Дорога трудна – как ее одолеть с такою тяжестью на сердце!

У него нет права на мою жалость. Я отдала ему сердце, а он взял его, насмерть исколол и швырнул мне обратно.

При злом сердце самое красивое лицо становится хуже, чем безобразным.

Предательство и насилие — это копья, заостренные с обоих концов: того, кто пускает их в дело, они ранят больней, чем его противника.

- Один только факт, что я не знаю ее фамилии, должен убедить тебя в том, что я, естественно, не сплю с ней. Я вообще ни с кем не сплю, и меньше всего с тобой!

- Да я не вламывался! Вы не пришли на звонок, я волновался. Ввдруг вы… - Он замолкает. - Что? Наложила на себя руки? Все, хватит, надо было придумать что-нибудь поумнее. - Но это так, мисс. Я действительно волновался. В школе вы были моей любимой учительницей. Я всегда знал, что вы не напьетесь на вечеринке и не уроните своего ребенка. Дело в том… Я знаю кое-что.

- Может, у тебя слабая форма паранойи… только не пойми мои слова превратно. Я просто пытаюсь успокоить тебя в отношении Мартина. - Ну, убеждая меня в том, что я параноик, не успокоишь. - Я не имею в виду, что ты параноик, а хотел сказать, что… - …я параноик, - договариваю я за него.

Я просыпаюсь от странного глухого скрежета. Мои глаза распахиваются, пульс учащается. Откуда этот звук, из моего сна или из реальности? В полосе лунного света я вижу незнакомый потолок. Где я? Сажусь на матрасе, склоняю голову набок и прислушиваюсь. Звук повторяется, такое впечатление, что чем-то скребут по дереву. И он точно доносится снаружи.

Влетев в дом, я захлопываю за собой входную дверь, набрасываю цепочку и, прижимая к себе Дейзи, медленно сползаю вдоль створки на пол. Малышке, вероятно, передался мой страх, потому что она ноет и извивается у меня на руках. Я всегда считала Мартина безобидным занудой. А что если он не такой? Что если за соседской дверью творятся страшные вещи?

- Кирсти, мы живем в Уимборне. Здесь нет международной преступности. Я абсолютно уверен, что Дорсет вне трафика торговли детьми. – Его губы раздвигаются в сочувствующей улыбке, однако я не вижу ничего забавного в его словах.

Легенда гласит, что мы были русалками, которые, сотни лет назад, сбросили хвосты, чтобы жить на суше, и чья красота сделала нас богатыми. Другая, более прозаичная версия, говорит, что мы были лодочниками, которые достаточно разбогатели, чтобы купить землю, и потом брали плату за пересечение ручья: немногим больше, чем бандиты.

Когда я снова начала читать, я кое-что поняла. Я могла, наверное, пересказать вам всю историю по памяти. Я заперла ее в своей голове, забыла о ней, а она все время была в этом доме, в ожидании, что ее найдут. Как будто все, что я знаю, это ложь, или есть что-то, чего я не знаю.

… все это давало мне понять, что кто-то обо мне заботится, кто-то присматривает за мной, кто-то любит меня. Это все нужно детям, правда. Это очень просто.

Сегодня многие люди говорят: «Я плохая мать». «Она не очень хорошая мать». «О, я просто ужасная мать». Как будто ждут какого-то осуждения. Вот этот человек: плохая мать. А вон там, через три дома направо: хорошая мать. Я никогда не думала о своей матери этими категориями. Она - моя единственная мама, поэтому как я могу сравнивать ее с другими? Я всегда знала, что она любит меня.

Когда одинокий солнечный луч выхватил ее из полумрака, я посмотрела на ее сверкающую брошь и увидела, что она в форме бабочки. И тогда я испугалась. Потому что его убили именно бабочки, и я ненавидела их.

Но тут обнаружилось ещё одно обстоятельство. Она заметила за собой слежку. Это были люди в штатском. Держались они независимо, как-то подчёркнуто равнодушно, но Муру это не обмануло. Боковым зрением она фиксировала то одного, то другого. Кто это? Зачем? Эстонская полиция? Тайная? Что ей нужно? Особого опыта по этой части у неё не было...

Он набрался храбрости и попросил самого Альберта Эйнштейна, главнейшего авторитета в статистической физике, провести в течение семестра семинар для себя и нескольких своих друзей. В их числе как раз оказались прибывшие из Будапешта вслед за Силардом его гимназические друзья Энё Вигнер, Янош фон Нейман и Дени Габор (Эдё Теллер, самый молодой из них, приедет позже). Эйнштейн охотно согласился...

Глядя на чёрный остов трейлера, одни бормотали: что поделаешь, короткое замыкание. Другие шептали – сожгла. Через считанные дни она и сама ушла. Она была старуха крепкая. Поэтому нашлись такие, кто понял: скопив таблетки за месяц, она выпила их разом.

Сомерсет Моэм однажды спросил Марию Закревскую–баронессу Будберг, как может она любить этого совершенно изношенного, толстопузого писателя. – Он пахнет мёдом, – ответила Мура. И вот, вскоре, пахнущий мёдом хозяин дома распорядился, чтобы стол накрыли на двоих – в стиле ужина короля и королевы в трапезной старинного замка.

– Атомы – это мельчайшие частицы вещества, крохотные кирпичики, простейший строительный материал. Они столь малы, что там нечему взрываться. В каждом, правда, есть какое-то уплотнение. Его недавно обнаружил в своих опытах наш Резерфорд. Он назвал их ядрами. А вокруг – порхают крохотные электроны. И всё. Мельче ничего не бывает. – Неужели?

Взволнованному поэту слова о лопнувшей атомной бомбе впервые, по всей видимости, пришли в голову туманным летом 1904 года, когда какая-то неведомая сила позвала его посетить Саровский монастырь.

«Заслуженный любимец среди детей 2–5 лет». – The Sunday Times