– Я могу рассказать, как именно серийные убийцы убивают людей, как режут своих жертв, как едят их, но, честно говоря, я не знаю, как они стали серийными убийцами. Само их поведение подвластно анализу, но вот на вопрос «почему» вряд ли способны ответить даже они сами.

Я думал, что абсолютно все на свете ненавидят меня. Думал, что мать бьет меня каждый день как раз по этой причине – что всем противно само мое присутствие в этом мире. Думал, что страх – это сама моя сущность. И лишь много позже понял, что ненавидела меня одна лишь моя мать. Ненавижу ли я ее? Нет, нет, что вы! Ну как же можно? Это же моя мама. Я люблю свою маму.

Не надо было мне входить в эту дверь, пусть даже она и была уже не заперта… Но любопытство взяло верх, и я вошел. И тут же понял. Что я открыл дверь в преисподнюю.

Какое отношение к убийству русского журналиста имеют этот парень и безумный инвалид, которого он сопровождал? Их ведь не было в зале во время выстрела. Почему эти люди вдруг начали его волновать? Не пошел ли он на поводу у Даны, которая будет делать все, чтобы запутать следствие и вывести из-под удара своего подзащитного. Ситуация, конечно, странная.

Но я должна быть уверена в том, что инвалид и его сопровождающий – это призрак и ложный след. «Что за человек?! – мысленно возмутилась Дана. – Минутное ведь дело. Посмотреть записи. Нет, он будет спорить, доказывать свою правоту, ссылаться на законы и дурацкие правила. При этом он потеряет гораздо больше времени.

После развода полковник Лейн оставил жене и дочери тель-авивскую квартиру и переехал в старый дом деда в Савьон. Он убеждал себя, что «так даже лучше и спокойнее, да и Алина не нервничает из-за их бесконечных ссор». Но он знал, что это – неправда. Им всем стало хуже. Ему уж точно. Тревожнее.

Проходя мимо стола, у которого собирали свои бумаги прокурорские, Дана ясно услышала слова «рыжая сучка» и поняла, что они относятся к ней. Дана замедлила шаг, бросила гневный взгляд на двух копошащихся у стола мужчин среднего возраста.

Пиджак молодого человека был расстегнут, а на груди, на нежно-голубой сорочке расплылось большое кровавое пятно. Сгрудившиеся вокруг зрители ахнули. Бритоголовый взял молодого человека за руку, поискал пульс. Расстегнул ворот рубашки и попытался нащупать биение пульса на шее. Приподнял пальцами веки и, обернувшись к другим зрителям, покачал головой.

Последним в зал вошел бритоголовый мужчина. Выглядел он очень неловко – шляпа на самой макушке, в руках большое ведро с попкорном и картонный стакан с «кока-колой». Клара закрыла за его спиной тяжелую дверь зала. Бритоголовый постоял у порога, давая глазам привыкнуть к темноте, затем осторожно сделал шаг.

«Зачем ты хранила все это, ма?» Но, естественно, здесь, на чердаке, ответа на этот вопрос не имелось. Я откинулся на пятки и закрыл глаза. Тишина звенела. И я чувствовал, как в темноте вокруг меня сотни красных от крови рук бесшумно скользят по смыкающимся у меня над головой сводам.

Но тут картина вокруг меня сложилось в то, что на самом деле собой представляла. Никакие это были не птицы. Оказалось, что внутренние скаты крыши сплошь покрыты алыми отпечатками ладоней. Здесь их были сотни, оставленных на дереве под разными углами, местами красные пятерни наслаивались друг на друга – их растопыренные пальцы и показались мне крыльями.

Окно на площадке, выходящее на задний двор с садом, смотрело прямо на лес за ним – на Сумраки, как его тут всегда называли. Я некоторое время неотрывно смотрел на вытянувшиеся ввысь деревья, образующие сплошную стену изломанной зелени чуть ли не в полнеба вышиной. А потом поднял взгляд чуть выше. И прямо над собой увидел тонкие очертания потолочного люка. Чердак. Гудение в доме немного усилилось.

После убийства подростки отправились со своими ножами и дневниками сновидений в ближайший лес, приняли снотворное и завалились спать прямо на голой земле. Через несколько часов Билли Робертс проснулся и с трудом добрел до поселка, где был немедленно арестован. В отличие от Чарли Крабтри. Поскольку тот бесследно исчез с лица земли, и никто его больше не видел.

…Одна только мысль о возвращении в Гриттен наполняла меня липким ужасом. Но я из всех сил постарался убедить себя, что прошлого больше нет. Что больше нет нужды думать о том, что некогда случилось здесь. Что после всех этих лет я в полной безопасности. Но я ошибался.

И тут мать вдруг резко очнулась опять, рывком сев на кровати. Переломившись в поясе, протянула руку и ухватила меня за запястье так быстро, что я не успел отпрянуть. – Тебе нельзя здесь находиться! – выкрикнула она. – Ма… – Красные руки, Пол! Красные руки повсюду! Ее широкие немигающие глаза уставились на меня в совершеннейшем ужасе. – Ма… – Красные руки, Пол!

Соскользнув с пилотского кресла, он ринулся по узкому коридору обратно в центральный отсек. Отодвинув кого-то из товарищей, трясущимися руками поднял крышку одного ящика, второго… Пусто! Ни одного аккумулятора.

Михаил не знал, какая именно должна быть скорость для отрыва от бетонки ‒ в данный момент он надеялся на интуицию и опыт. А потому начал толкать штурвал от себя в надежде приподнять хвостовое оперение над бетонкой. Только в таком положении самолет продолжит разгоняться и, в конце концов, наберет нужную для взлета скорость.

Сейчас главным было другое: запустить моторы, и пока на аэродроме никого нет ‒ вырулить на бетонную полосу для взлета. И то, и другое представлялось чертовски сложным.

«Главное ‒ оторвать машину от земли и взять курс на юго-восток, к нашим, ‒ рассуждал Девятаев, вместе с Соколовым передвигаясь короткими перебежками к Хейнкелю. ‒ Остальное решим по ходу дела…»

Меж тем, из размозженной головы охранника в разные стороны летели мозги и брызги крови. Тяжело дыша, Кривоногов опустил железяку. ‒ Готов, гад. Раздевайте…

Весь прошедший месяц Михаил посвящал товарищей в тонкости летной работы. Рассказывал о предполетной подготовке машины, о запуске двигателя, о выруливании и взлете. Заодно заранее распределил обязан¬ности: кто свинчивает с рулей высоты ограничительные струбцины, кто снимает с моторов брезентовые чехлы, кто выбивает из-под колес колодки и открывает люк грузового отсека…

Почему правдой оказались все самые опасные сущности из детских сказок? Почему не единороги, или говорящие цветы, или какое-нибудь другое дружелюбное существо? Почему они-то не могут быть правдой? Пиппа внезапно вспомнила слово из известной книги, которую она недавно прочла, из истории про девочку по имени Алиса.

Влюбиться — это целая трагедия, не так ли? Арджун усмехнулся. — Причем очень эпичная, — сказал он. — Будто твое сердце танцует у обрыва с улыбкой на лице, игнорируя все предостережения. — Но на что-то иное я бы и не согласился.

Страх — чувство, от которого сложно избавиться. Как и любовь.

Красота — единственное, ради чего стоит жить.

Быть может, в каждом мире существуют противоречия, везде что-то одно чрезвычайно кому-то важно, а что-то другое совсем не имеет значения. Арджун не мог не думать, что было бы куда лучше, если бы каждый просто занимался своим делом и позволял остальным людям быть теми, кем они желают быть; молиться тем, кому они желают молиться; и любить тех, кого они желают любить.

Необъятно, как небо, и глубоко, как океан. Вот столь ты любима.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Желтый цвет. Он будет ненавистен ей всегда.

Она врач. Она дала клятву Гиппократа не причинять вреда людям. Даже если ее пациенты были мертвы, она поклялась заботиться о них в их смерти, чтобы узнать, что с ними случилось, доказать, как и кто сделал это.

Он жаждал увидеть ее движения. Стремительность ее шага, когда она куда-то спешит. То, как она приглаживает волосы за правым ухом, когда испытывает нерешительность. Как упирается пальцами ног в пол, когда злится. Он скучал по каждой мелочи…

Хэл попытался скрыть разочарование, так как предпочел бы, чтобы она уже закончила. Ему нужна помощь в деле Виктории Стайн. Нужно две головы. Да что там – ему пригодилась бы целая дюжина голов!

– Я – человек простых удовольствий, детектив. Я не могу понять, почему кофе здесь лучше, чем кофе двумя этажами ниже. – Там внизу – покойники, – откровенно призналась Харпер. – Мы же не добавляем их в кофе. – Берл поднял кружку и сделал большой глоток. – По крайней мере, намеренно.

Она нащупала на шее цепочку и под футболкой – кулон. В честь первой годовщины их свадьбы отец заказал его для ее матери. Комната накренилась, и Шварцман закрыла глаза. Кулон, идентичный кулону на мертвой женщине.

Тани протянул руку и пальцем смахнул слезы с ее щеки. – Она убила себя, Пискля. Ее «инициировали», если тебе нравится это так называть. Точно так же, как собираются инициировать тебя. Но процедура прошла неудачно, лучше ей не становилось, и она не выдержала. Размотала один из тюрбанов своей матери и повесилась.

– Готов поспорить, тебе никто не сказал правду о Лим, да? – Лим поехала к бабушке, Тани. На летние каникулы. Вернется домой… – Она не вернется домой, – сказал он. – Почему? – Потому что она мертва.

«Это называется инфибуляцией. Но те, кто этим занимается – и кто сделал это со мной, – называют это иначе. Обрядом инициации, женским обрезанием, превращением в женщину, подготовкой к замужеству, повышением ценности для мужчины или усилением удовольствия мужчины, когда ты ему отдаешься, что является твоей обязанностью как женщины. Но в конечном счете это одно и тоже. Вас изуродуют».

– Почему они послали вас? – спросила директор. Барбара устроилась на стуле. – Мы беседуем со всеми знакомыми жертвы. – Я не это имела в виду. Почему вы, а не черный полицейский? – Вы предпочли бы черного? – А вы как думаете? И я тут такая не одна.

– Да. Точно. Факты бывают очень суровыми. – Рози посмотрела на него оценивающим взглядом. – Откуда у вас шрам на лице? На вас напали? – Поножовщина, – ответил он. – О, боже… Как ужасно! – Бог тут не при чем. Я был добровольным участником. – Арестовывали преступника или что-то в этом роде? – Я состоял в банде.

«Странная реакция», – подумал Линли. – Когда вы видели ее в последний раз? – В больнице. Три дня назад. – Вам не звонили из больницы? – Нет. К чему вы клоните, Томас? – Увы, она умерла.

Возможно, те ответы, при помощи которых люди пытались совладать со своими страданиями в прошлом, сейчас покажутся нам неразумными — но они заслуживают того, чтобы мы проявили к ним уважение и попытались понять их смысл.

Если Британия и играет роль в современной мировой политике — то эта роль, возможно, в том, чтобы интерпретировать всепроникающую и чрезмерно настойчивую (возможно, некоторым она кажется резко агрессивной) культуру протестантской религии, господствующую в Соединенных Штатах, для Европы, начавшей забывать о том, что означала Реформация.

Религиозные женщины Средневековья обратили свои фантазии к интимным встречам с Богом — и над этими встречами не были властны оковы церковных структур, сотворенных мужчинами; порой женщины даже игнорировали таинства, которые, как говорила Церковь, доверил своим ученикаммужчинам сам Иисус Христос.

Самой характерной чертой гуманизма эпохи Возрождения был дух игривого оптимизма, внушавший волнительные грезы о том, каким могло бы стать грядущее.

Этой книги не хватит, чтобы описать, как именно преображалась в новых условиях европейская религия. Но у нее иная цель: она призвана поведать читателям о разных источниках смешения религий, столь характерного для современной эпохи, а также о том, как Западная Европа начала экспортировать на другие континенты свои пути поклонения Богу.

«... и в известном смысле это было правдой, но это было и началом лжи, которая разрасталась и разветвлялась и в конце концов задушила нас всех».