– Ты относишься к людям добрее, чем они того заслуживают. Это одна из причин, почему люди тебя недооценивают. Ну, и, конечно, из-за того, что у тебя очень красивое лицо.

Сложно сказать, что думала Мария на самом деле; возможно, она умела хорошо скрывать свои чувства, а может, просто была по природе черствым и неотзывчивым человеком. «Вполне возможно, что именно поэтому она смогла сделать со своим мужем такое», – подумала Лотти и снова перевела взгляд на доктора Блоксхэма.

– Какая услуга вам необходима? Странно было воспринимать все то, что должно было произойти, в виде услуги. Само слово предполагало помощь или, по крайней мере, какую-то пользу. Но с этим они уже сильно опоздали. – Я убила своего мужа, – ответила Мария, – так что сами решайте, какую…

Удалённой работой в наш век никого уже не удивишь — а вот с людьми почему-то по-прежнему требуют общаться вживую. То есть, конечно, не требуют — никто не придёт к тебе под дверь с вилами и тортиком требовать коммуникации, — но всё-таки ожидают.

Любая мысль — это лишь компиляция того, что мы слышали и видели за жизнь, и любая оригинальность — не более чем удачное, несколько неожиданное сочетание паттернов, ухваченных нами в разных источниках и легших на опыт.

Человеческая личность — это какой-то вечный странный баланс между постоянством и переменами, а жизнь — ходьба по этому канату. И ведь обычно мы справляемся — идём себе, чувствуя интуитивно, куда правильно поставить ногу.

Фабричный конвейер тоже был чудовищным левиафаном, коему полагалось сожрать человечество — и что, сожрано оно? Нет. Просто теперь мы можем печатать свои пророчества о грядущем конце цивилизации на модных типовых футболках.

Человечество прекрасно умеет создавать ценность из ничего. Объекты становятся ценными не потому что полезны, а потому что их мало, как алмазы или старые дискеты во времена лихорадки.

Наверное, будущее так и наступает: на голову. Ты думал, что случится какая-то смена декораций; что поперёк бытия однажды загорится пылающий титр «аугментация, недорого», а на домах вдруг появятся вывески с иероглифами. Но вывеска по-прежнему гласит «шаверма», а в будущее входят в бахилах.

"Мы есть то, что мы едим" - пожалуй самое известное изречение о питании. Мысль эту высказал когда-то ещё "отец медецины" Гиппократ, и спорить тут, конечно, не с чем. Современные учёные раз за разом доказывают не только то, как сильно еда влияет на здоровье. Она, согласно свежим данным, действует даже на гены! Точнее, на то, как они проявляются.

Это мечта многих - ничего не делать, иногда выпить волшебную таблетку и быть бодрым и здоровым долгие-долгие годы. Но есть ли действительно работающие антивозрастные средства? Сегодня известно более 200 геропротекторов веществ, вероятно (без гарантии, а также иногда с риском побочных явлений), способных продлить жизнь человека и сохранить молодость.

Вообще, старение сопровождается как негативными, так и некоторыми позитивными изменениями. Например, замечали ли вы, что победителями марафонов чаще оказываются люди за тридцать, а призёрами нередко становятся и те, кому за сорок? Это во многом связанно с тем, что в организме происходят в том числе положительные физические и психические изменения, позволяющие бегунам быть выносливее.

Это только сейчас смерть в возрасте 70-80 лет начинает кому-то казаться ранней. Сложно представить, но на протяжении нескольких эпох продолжительность жизни человека вообще не превышала 25 лет! Даже современные обезьяны живут дольше - шимпанзе, например, до 50-ти. По данным антропологов, среди австралопитеков африканских (около 3,5 миллионов лет назад) только 35% доживало до зрелого возраста.

— Но она уже сделала мне самый прекрасный подарок. От того, как он на меня смотрит, по коже бегут мурашки. — Какой? — Тебя.

У всех, в ком течет ангельская кровь, разное предназначение — кто-то становится посланником, кто-то лишь свидетелем, кто-то призван утешить, кто-то должен совершить поступок, который потянет за собой цепочку других, — но хранители мне нравятся больше всех. На мой взгляд, они самые ангелоподобные.

Мы ни о чем этом не просили; мы родились с этим. А теперь мы должны слепо служить, следовать правилам, которые не понимаем, позволить чему-то большему руководить нашей жизнью и указывать нам, кого любить и о чем мечтать.

Что ж, я влюблена. Это настоящее безумие, когда ты забываешь поесть, витаешь в облаках, говоришь по телефону всю ночь напролет, а потом вскакиваешь из постели ранним утром в надежде увидеть своего возлюбленного.

Я, – подтвердил польщенный кот и добавил: – Приятно слышать, что вы так вежливо обращаетесь с котом. Котам обычно почему-то говорят «ты», хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта.

Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!

Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!

Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!

Как вы умудряетесь жить здесь без книг? Отберите у меня книги - и я приду в отчаянье.

Дорога трудна – как ее одолеть с такою тяжестью на сердце!

У него нет права на мою жалость. Я отдала ему сердце, а он взял его, насмерть исколол и швырнул мне обратно.

При злом сердце самое красивое лицо становится хуже, чем безобразным.

Предательство и насилие — это копья, заостренные с обоих концов: того, кто пускает их в дело, они ранят больней, чем его противника.

Я клубок оголенных нервов. Во мне шевелятся черные змеи. Жалят сами себя, вонзают зубы в чешуйчатую плоть, сочатся старым терпким ядом.

Она как рана внутри меня. Если ее спрятать – никто не узнает. Если ее спрятать – она не исчезнет. Виновный и пострадавший – хранители одной тайны на двоих. Кто жертва? Я или женщина с цветом моих глаз?

Конец зимы не может не наступить. Весна обязательно придет на смену даже туда, где вечный снег. И даже к тем, кому она не нужна.

Подвешенная к ветке дерева цепь с шумом бьется о ствол. Этот звук похож на лязганье капкана, что жадно открывается и закрывается, дожидаясь своей жертвы. И этой жертвой обязан стать я.

"Ее объятия можно сравнить со вкусом клубничного мороженого. Или с шерстяным пледом, пропитанным запахом дома. Ну, знаешь, это когда ты мерзнешь, а потом приходит она, и становится тепло".

Запрокидываю голову к небу и сильно зажмуриваюсь. Капли дождя скользят по лицу. Если я не вижу мир – мир не видит меня. Если мир не видит меня – значит, меня нет.

Значит, нужно просто дать им время? И они возвращаются. Всегда. Потому что здесь кормушка, а кормушка – их дом, и даже если они помнят, какая судьба постигла их собрата на этом месте, никто не верит, что такое может произойти и с ними.

Теперь ему уже не казалось, что ждать и наблюдать – лучшая тактика. Вовсе нет. Не теперь, когда этот сукин сын рядом, когда Адам видел его собственными глазами. Теперь, когда он видел добычу, видел цель, терпение, к которому он себя принуждал в процессе охоты, испарялось. Охота закончилась. Осталось завершить дело.

Она принесла газету и положила ее на стол. Адам посмотрел на фотографию и по странной прихоти ума с оттенком удовлетворения подумал: «Я выгляжу внушительным и грозным». Должно быть, старая привычка. Воспоминания о тех днях, когда его фотография часто появлялась в газетах, и чем более внушительным и грозным он выглядел, тем было лучше. Тогда это было приемлемо, теперь – нет. Он отодвинул газету.

"Хотелось бы мне знать, жалеете ли вы о том, что рассказали мне о девочке, которая простила отца. И так ли вы тверды, как летом. Хотелось бы мне знать, верили ли вы в это, когда смотрели мне в глаза и говорили, что уже прошли главное испытание в жизни. Тогда я с вами не согласился. И по-прежнему не согласен, тренер. Впереди еще более суровые испытания".

Найти нужный коттедж не составило труда – на него указывали оставленная полицией лента и висячие замки. Адам обошел крыльцо, но не стал подниматься, а положил ладони на старое дерево перил, перегнулся через них и посмотрел на дверь, прислушиваясь к шуму ветра, который шевелил нижние ветки болиголова на крыше; этот звук напоминал шарканье метлы по дощатому полу. Здесь она умерла. Сюда он ее послал.

Приведите ему исполненных надежды, и он доведет их до отчаяния. Приведите к нему сильных, и он их сломает. Приведите к нему наполненных, и он опустошит их. Цель пророка проста. Когда в ночи прозвучит последний крик, издавший его будет твердо уверен в одном. Никто не услышит.

«Долго ли Тео сможет оставаться со мной? Сможем ли мы склонить время в желательном для нас направлении, или реальность нам не поддастся? До тех пор, пока у нас оставался хоть один момент, я ощущала себя в безопасности в оболочке лона света, защищающего меня от пустоты небытия. Но растворяясь в его поцелуях, я вдруг почувствовала, как через барьер наползает и накрывает меня какая-то странная тьма».

«Я хотела отказаться от себя, как будто исчезнуть можно вот так, вычеркнув себя где-то. Как будто можно жить по-настоящему, представившись кем-то другим. Вот я и собиралась стать кем-то, кому ни до кого нет дела. Стать свободной в сексе, свободно распоряжаться собственным телом. Я хотела стать кем-то, кому все до одного места».

«Я посмотрела на океан. Посмотрела так, словно не замечала его раньше или не хотела видеть. Я страшилась его неукротимой двойственности, такой могучей и аморфной, как сама депрессия. Ему не было до меня никакого дела. Он мог проглотить меня и даже не заметить».

«Гугл подсказал, что розовый кварц приносит любовь. И вообще, как оказалось, большинство кристаллов дают человеку то, чего он хочет. Будь так на самом деле, в мире уже не осталось бы никаких проблем. Все получили бы желаемое, воцарилась бы тишь да блажь, или, по крайней мере, все продавцы кристаллов были бы богаты, знамениты и любимы».

«— Я так люблю тебя, Люси. А я любила его. Но, с другой стороны, кто знает, что такое любовь? Я вот так и не определилась. Вопрос не в том, что такое любовь, а в том, действительно ли я ищу именно ее?».

«Я не плакала уже несколько лет и чувствовала, что если дам слабину, то уже не остановлюсь, пока не выплачусь досуха. Я боялась, что со слезами из меня выйдет что-то еще, что увижу не только я сама, но и другие. Я боялась, что чувства съедят меня заживо. Чувства — роскошь для молодых или тех, кто покрепче меня, кому легче быть человеком».

- Один только факт, что я не знаю ее фамилии, должен убедить тебя в том, что я, естественно, не сплю с ней. Я вообще ни с кем не сплю, и меньше всего с тобой!

- Да я не вламывался! Вы не пришли на звонок, я волновался. Ввдруг вы… - Он замолкает. - Что? Наложила на себя руки? Все, хватит, надо было придумать что-нибудь поумнее. - Но это так, мисс. Я действительно волновался. В школе вы были моей любимой учительницей. Я всегда знал, что вы не напьетесь на вечеринке и не уроните своего ребенка. Дело в том… Я знаю кое-что.

- Может, у тебя слабая форма паранойи… только не пойми мои слова превратно. Я просто пытаюсь успокоить тебя в отношении Мартина. - Ну, убеждая меня в том, что я параноик, не успокоишь. - Я не имею в виду, что ты параноик, а хотел сказать, что… - …я параноик, - договариваю я за него.

Я просыпаюсь от странного глухого скрежета. Мои глаза распахиваются, пульс учащается. Откуда этот звук, из моего сна или из реальности? В полосе лунного света я вижу незнакомый потолок. Где я? Сажусь на матрасе, склоняю голову набок и прислушиваюсь. Звук повторяется, такое впечатление, что чем-то скребут по дереву. И он точно доносится снаружи.

Влетев в дом, я захлопываю за собой входную дверь, набрасываю цепочку и, прижимая к себе Дейзи, медленно сползаю вдоль створки на пол. Малышке, вероятно, передался мой страх, потому что она ноет и извивается у меня на руках. Я всегда считала Мартина безобидным занудой. А что если он не такой? Что если за соседской дверью творятся страшные вещи?