Любовь выражается не только словами, но и поступками.

Ведь истинная любовь определяется сегодня не количеством подарков при жизни, а строкой в завещании, вписанным в него именем. Только так в наше прагматичное время определяется настоящая любовь.

Я не верю в призраков в буквальном смысле, но я убеждена, что наше прошлое выпускает на нас адских псов, и они гонятся за нами, заставляя нас бежать. Дви-гаться. Жить.

Гордость всего лишь синоним глупости. Она оставляет место для ошибок.

Целовать его было все равно что стоять на краю обрыва. Прекрасный вид, но ты знаешь, что это смертельно опасно.

Я решила, что влюбляться бессмысленно. В конце концов мы все умрем. Я бы даже так и сказала папе — что я хочу жениться на своем искусстве, как это сделал он после мамы. Искусство никогда не уходит. Оно никогда не умирает. Оно никогда не перестает просыпаться однажды утром.

В этом мире, где каждый намеревался сожрать другого, мы были связаны между собой, жаждущие, безрассудные, слепо верящие в собственные идеалы.

С того дня я порой представляю, как все в мире вокруг — каждый человек, животное, вещь —соединены невидимой связью. И сейчас, когда я ухожу все дальше, едва ощутимые струны между мной и Эйденом натягиваются до упора. И уходить очень больно.

Да, я не являюсь частью его новой жизни, но думала, что наше прошлое что-то да значит. Когда-то он был моим лучшим другом. Моим парнем. Моей первой любовью. И я вдруг узнаю, что мое имя даже не заслуживало упоминания? Это больно.

Этот остров не идеален. Идеальным раем его называют только те, кто здесь не живет. Он не лишен недостатков и изолирован. Но это — мой дом. Единственное место, какое я когда-либо знала. И, вероятно, другого уже не узнаю. Он всегда в моем сердце. Даже когда я мечтаю о чем-то другом.

Разговор о философии и современном романе стоило бы начать несколько ab ovo – с их генетической связи. С того, что легитимизация романа в качестве серьезного жанра стала возможной благодаря сближению в конце XVIII века философии и литературы.

Сегодня играем за одну сборную, завтра – за другую. Начинаем печатать роман в толстом журнале, прерываем публикацию, поскольку подписан контракт с крупным издательством, а затем уходим и от этого издательства – в другое, с более выгодными условиями. Как в футболе.

Нет, не думаю, что большинство завтрашних прозаиков выйдет из литературных курсов. Есть еще Литинститут. Есть университетские филфаки. Есть, наконец, «ресурс Х», когда прозаик возникает из ниоткуда, без всякого литературного или хотя бы окололитературного образования, самосадом и самотеком.

Стоит добавить еще крайне неравномерное «распределение» литературы по России, ее «плотности» в разных регионах. Где-то густо, где-то – пожиже, а куда-то современная литература вообще не доходит.

В середине 80-х Гюнтер Вальраф целый год прожил под маской турецкого чернорабочего и написал, ставшую бестселлером. Пусть Вальраф – журналист, а не романист; и никто не ожидает от российских инженеров человеческих душ, что они, натянув черный парик, пойдут в народ, да еще и неместный.

Перефразируя известное высказывание фон Клаузевица, можно сказать, что литература есть продолжение политики иными средствами. Справедливо и обратное – что и политика есть своеобразное продолжение литературы.

Я схватил с пола фонарик и бросился к Сью. Мой верный альфа-самец – овчарка, за эти пару минут дважды спасшая нам жизнь, – лежал на боку в луже крови, надсадно дыша. Я опустился на колени в кровавую лужу и едва не плакал. Весь пол был в крови; я молился, чтобы большая ее часть была моей.

Бекки Грол часто и испуганно дышала, лицо ее было измазано грязью вперемешку со слезами. Глаза в сумраке чулана мучительно высматривали меня. – А второго поймали? – Второго? – опешил я. И в ту же секунду рывком обернулся на лай Сью.

Передо мной был тайник Бархатного Чокера. А слух мне, похоже, изменил. Луч фонарика я направил вниз, оттуда доносилось стенание. Там была койка, а на ней – одинокая фигура с запрокинутой головой. Девушка, превозмогающая действие явно какого-то наркотика. – Помогиииите… Я узнал ее по фотографиям, что пестрели нынче в газетах и на экранах ТВ. Это была та пропавшая девушка. Бекки Грол.

– Если б «скорая» не была уже на месте, Мейс, тот парнишка мог бы боты завернуть. – Ты же знаешь, она не бойцовая собака. Без агрессивности, хищнических инстинктов, всякой там территориальной хрени… От бешенства привита, и не только. – Я покачал головой. – Здесь что-то не так, Пол. Она что-то увидела.

С огороженной площадки высыпали санитары и понеслись ко мне и мимо, для оказания первой помощи бедняге, что корчился на тротуаре в наплывающей луже собственной крови. По-медвежьи стиснув свою псину, я пятился к пикапу, превозмогая ужас, свидетелем которого сейчас стал. Мой ретривер вырвал человеку глаз.

– Угадай, что произойдет еще? После наших тренировочных игр ты станешь СПО – собакой по поиску останков. Знаешь, чем мы зарабатываем на жизнь? Я сунул обратно в клетку свой палец. Секунду щенок смотрел, а затем лизнул его. – Поиском мертвых тел.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Мужчины уходят на войну, а женщины безоглядно влюбляются по причинам, не понятным им самим.

Любовь приходит странным образом, при свете дня и в темноте, когда ты ищешь ее и когда меньше всего ожидаешь обрести.

Джеймс все равно смотрел на меня так, будто я – самое лучшее, что с ним когда-либо случалось.

Я не хотела больше быть в разлуке с ним. Я не могла больше сердиться или скорбеть. Я хотела наконец снова ощущать то наслаждение, какое мы с Джеймсом дарили друг другу. Я хотела наконец снова говорить с ним, писать ему и делиться с ним своими страхами и тревогами. Я хотела любить его.

Как только ты выдашь свои слабости, станешь уязвимым – непозволительная роскошь для управляющего большим предприятием.

Ты думаешь, для таких случаев есть особые правила, но их нет.

Она любит меня. Она любит меня, чёрт возьми. По ощущениям, в груди зияет рана, которая не хочет заживать.

- О чем ты думаешь? О том, что я влюблена в тебя. О том, что ты мой единственный. О том, что от этого мне страшно.

Сказал про себя: «Три!», но не выстрелил. Не смог. Ну, не могу я стрелять в человека, который мне не угрожает.

Выходило, что оба телефона находились вне зоны действия сети, каким бы оператором связи они не обслуживались, из чего следовало, что если меня нашли по сим-карте, то сейчас я для «них» пропал. Нет телефона, нет человека.

Один бог знает, как они нашли меня, но в том, что эти люди имели отношение и к убийству полковника, и к той квартире на Ордынке, я уже не сомневался.

- Меня сегодня убьют, - Его слова казались бредом сумасшедшего, внезапно начавшего говорить четко и внятно, - Возможно, что убьют.

Честно говоря, я ожидал увидеть в комнате намыленную веревку, или какие-то другие причиндалы для суицида или, на совсем уж худой конец чей-то труп, таким взволнованным показался мне сосед, но к счастью, ничего такого в комнате не было.

Я подошел к зеркалу, посмотрел на исхудавшее от треволнений лицо и вышел из квартиры. В тапочках.

Склянка была не по размеру тяжелая, но содержимого в ней не было ни капли. Феона осторожно потянул носом воздух из открытого горлышка. Уже знакомый запах сирени и плесени внутри флакона нисколько его не удивил.

Стрельцы перевернули начавшее костенеть тело на спину. Чувствительный нос монаха сразу почувствовал очень тонкий, едва уловимый запах сирени и плесени. Приобретшее от времени с момента смерти землистый цвет лицо Преториуса перекосил невыразимый ужас.

Вера в чудесный дар старца у многих была сродни поклонению местночтимым святым, но всё же, по увереньям некоторых самых сведущих и затейливых из присутствующих баламутов, состояние несчастной мало чем отличалось от вечного упокоения.

Удар был совсем свежий и очевидно послужил причиной смерти, ибо никаких других ранений, угрожавших жизни, отец Феона на теле незнакомца не нашел.

Все земля у прострелянной осины сажени на три в округе была измята, истоптана сапогами и копытами лошадей. В некоторых местах земля оказалась столь обильно полита кровью, что мягко просаживалась при ходьбе, а трава нещадно липла к ногам.

В этот момент глаза его неожиданно помутнели, из рта пузырясь потекла обильная жёлтая пена. Сёмка схватился за горло, в кровь раздирая его ногтями. Из глотки вместе с утробным клокотанием наружу вырвались звуки, больше похожие на рёв туманного горна.