По-настоящему крупная драма или серьезное разоблачение оправдали бы все мои поступки и чувства. С трудом принимаю вертикальное положение, мимолетное облегчение сменяется горьким разочарованием. Ладно, я по-прежнему могу написать что-то другое, по-иному представить случившееся, обострить ситуацию...

Сначала я купаюсь в их одобрении, радуясь от осознания, что сделала хороший выбор, но почти сразу же похвала застывает комом в желудке под тяжестью всех противоречий: что, собственно, я творю?

Чувствую, как напрягается челюсть, когда правда проскальзывает сквозь зубы; я выпила слишком много и слишком быстро на голодный желудок; в моем пиве, если верить меню, девять процентов алкоголя, и все же, несмотря на опасность разоблачения, это катарсис — возможность поделиться этой неуверенностью, обнажить свою уязвимость перед Розмари. Это опасно, но так честно.

И все же паранойя дает о себе знать пульсацией в пояснице. Вряд ли кто-то сможет выйти через поддельный аккаунт на меня — ведь я не писала там ничего личного, — но как знать. Я в этом не специалист.

Вздрагиваю, вспоминая эту фразу, пусть даже мои действия были оправданы. Задача моей книги не в том, чтобы предать или отомстить — это всего лишь выражение моей внутренней жизни, моих фантазий и страхов, поэтому можно сказать, что я была честной и открытой, — и скоро, надеюсь, вся эта честность и открытость окажется на печатных страницах и в продаже

Если я что и узнала в течение жизни, так это то, что любой человек хранит по меньшей мере один секрет. Иногда даже от себя самого.

«Перо опаснее меча, — сказал бы отец. — Но только если твой противник умеет читать».

Отец утверждает, что люди верят не уму или сердцу. Они верят глазам. А мы помогаем прозреть.

Здесь Внешний мир нас не достанет. Ограда нас защитит. Нужно лишь оставаться на правильной стороне.

– Я обещала никому не рассказывать… Тара очень просила. Мол, если он узнает, что я кому-то проболталась, то точно меня убьет. – Он? Кто он? Тара сказала? Девушка молча кивнула. – Кто этот человек, Зои? – не отставала Мариана. Племянница неуверенно покачала головой. – Тара несла какой-то бред, она словно с ума сошла… Она утверждала, что… что это один из наших наставников. Преподаватель.

И вдруг она увидела. На песке, у кромки воды, лежали его кроссовки. Те самые старые зеленые кроссовки, аккуратно сложенные рядом друг с другом. Перед глазами Марианы все расплылось. Она бросилась в море, отчаянно крича, надрываясь, словно гарпия… А после… ничего. Три дня спустя тело Себастьяна прибило к берегу.

Представив, что Себастьян здесь, рядом, Мариана взглянула в окно, подсознательно ожидая увидеть там, кроме проносящихся мимо деревьев, отражение мужа. Но вместо этого в стекле отразилось совсем другое, чужое лицо. Какой-то мужчина грыз яблоко и беззастенчиво глазел на нее. Испуганно моргнув, Мариана резко повернула голову. Сидящий напротив незнакомец улыбнулся.

Или я лгу самому себе? Может, в сущности, я всегда был таким, просто не способен это признать? Нет, ни за что не поверю. В конце концов, каждому должно быть позволено в глубине души считать себя благородным героем. И мне тоже. Хотя я вовсе не герой. Я злодей.

– Там лежала девушка… лет двадцати, не старше… – Мужчина торопился, желая выговориться. – Волосы до плеч… кажется, рыжие… Вся в крови… все вокруг залито кровью… Он умолк, и журналист задал наводящий вопрос: – Ее убили? – Да, ударили ножом… Много раз… Не могу сказать, сколько именно. У нее было такое лицо… это ужасно… ее глаза… глаза распахнуты. Всё смотрят, смотрят…

– Вот что, Генри, мне нужно кое о чем с вами поговорить. – О чем? – В понедельник вечером я выглянула в окно, после того как закончила работать с группой. И увидела, что вы стоите на другой стороне улицы, рядом с фонарем, и наблюдаете за мной. – Вы меня с кем-то спутали. – Нет, это были именно вы. Я хорошо рассмотрела ваше лицо. И уже не в первый раз замечаю, как вы следите за моим домом.

За время с вечера пятницы до утра понедельника может вспыхнуть и закончиться невероятная любовь.

Это мода, солнышко. В ней все движется, иногда до ужаса медленно, иногда до одури быстро. Иногда Новое Лицо буквально выстреливает — это как взрыв, — звучит не очень успокаивающе. — Неделя моды — это просто безумие, так будет не всегда, обещаю. Прости, что бросаем тебя на глубокое место, но все это окупится, потом будет намного легче.

А больше всего меня вымораживает, когда женщины называют моду фуфлом, причем фуфлом это считают по той единственной причине, что одежда — то, что обычно ассоциируется с девушками. Мода! Это же так легкомысленно, да? Это несерьезно, поверхностно!

Странная штука эта мода.

Целый квартал, где готовят на продажу мясо — замораживают, фасуют. Мы — наемники, мясо. Нас возят туда-сюда, маринуют, жарят. А мы с этим всем соглашаемся. На самом деле, мне кажется, они предпочли бы иметь дело с живыми трупами: ими управлять еще проще.

Я была готова поставить на карту все, что у меня было, лишь бы найти свою вторую половину.

Если я буду позволять Люциферу и его демонам разжигать во мне ярость — тьма внутри меня будет только расти, пока не поглотит меня целиком. Я потеряю самое дорогое, что у меня есть.

Но, самое главное, я была влюблена. В Линкольна. Эта любовь была подобна самому яркому свету, который я когда-либо видела, и она постоянно жила у меня в сердце. Ни разлука, ни расстояние не могли притупить это чувство. Оно придавало мне сил и заставляло идти вперед.

Каждому человеку нужен друг, который будет поддерживать его в те моменты, когда хочется сдаться.

Впервые с тех самых пор, как я оказалась в преисподней, во мне вспыхнула неукротимая решимость. Князю Тьмы почти удалось меня сломать, но в конце концов я сломаю его.

Желтый цвет. Он будет ненавистен ей всегда.

Она врач. Она дала клятву Гиппократа не причинять вреда людям. Даже если ее пациенты были мертвы, она поклялась заботиться о них в их смерти, чтобы узнать, что с ними случилось, доказать, как и кто сделал это.

Он жаждал увидеть ее движения. Стремительность ее шага, когда она куда-то спешит. То, как она приглаживает волосы за правым ухом, когда испытывает нерешительность. Как упирается пальцами ног в пол, когда злится. Он скучал по каждой мелочи…

Хэл попытался скрыть разочарование, так как предпочел бы, чтобы она уже закончила. Ему нужна помощь в деле Виктории Стайн. Нужно две головы. Да что там – ему пригодилась бы целая дюжина голов!

– Я – человек простых удовольствий, детектив. Я не могу понять, почему кофе здесь лучше, чем кофе двумя этажами ниже. – Там внизу – покойники, – откровенно призналась Харпер. – Мы же не добавляем их в кофе. – Берл поднял кружку и сделал большой глоток. – По крайней мере, намеренно.

Она нащупала на шее цепочку и под футболкой – кулон. В честь первой годовщины их свадьбы отец заказал его для ее матери. Комната накренилась, и Шварцман закрыла глаза. Кулон, идентичный кулону на мертвой женщине.

- Ты какое-то насекомое? - спросила Эди медленно и тихо. - Как бабочка? - БАБОЧКА! Скажешь тоже! - донёсся из шкатулки возмущённый голосок. - У бабочек огромные неуклюжие крылья. Нет, нет. Мы флиты. А я флитта – девочка по-вашему. Меня зовут Импи.

Мы приехали сюда, чтобы остаться. Джална будет нашим домом. Знаешь, Бобби, в первый раз я назвала это место Джалной легко и естественно. Сейчас это название принадлежит ему так же, как Филипп и я.

Подумать только! Я дышу воздухом нашей земли. Вон там наша земля — то место, где вырастут наши стены.

Переезд в Канаду возбудил авантюрную натуру Аделины. Она была готова переезжать с места на место, из провинции в провинцию, если понадобится, до тех пор, пока не найдется нечто, идеальное для нее.

Когда Аделина вошла в свою каюту и осознала, что в этой каморке ей предстоит еще одно путешествие, она на мгновение ощутила отчаяние. С чем еще придется столкнуться им с Филиппом? Отправляясь в неизвестность, они оставили позади все, что знали и любили.

Время от времени при виде рваных облаков, способных породить шквал, скука сменялась тревогой. Из всех находившихся на борту Аделина была самой жизнерадостной. В красивых одеждах, совершенно неуместных в создавшейся ситуации, она несла уверенность и радость, где бы ни появлялась.

Да, по сравнению с работающими собаками, мы все лентяи. Так что располагайтесь удобнее, откиньтесь на спинку кресла, положите ноги повыше и читайте о том, на какие чудеса способны рабочие собаки.

«Он меня очень вдохновляет. Когда говорят, что, мол, мне никогда не пробежать ультрамарафон, я отвечаю: «Слушайте, мой пёс весит 4 кг, имеет лапы длиной 8 см и пропахал 50 км! Однажды я столкнулась с парнем, который хотел бросить гонку, и я ему сказала: «ТруМэн вчера смог пробежать, и ты сегодня сможешь».

Она мечтает о том, чтобы каждая борзая – нет, каждая собака – имела возможность найти свое призвание. «Пусть один период жизни собаки закончился, это не означает, что она не может быть полезной — важно, чтобы люди понимали это, — говорит Петра. – Даже просто находясь рядом как компаньоны, они делают жизнь радостнее».

Для меня это не просто страница в Инстаграме, а нечто большее. Я многократно говорила о том, что Тунец смог помочь людям, лечащимся от онкологии. Это невероятно.

Молли Полли – это еще один счастливый член нашей семьи. С ней наша жизнь стала полной. И теперь я сплю по ночам.

Он был послан мне. Что заставило центр дрессировки в последнюю минуту изменить свое решение? Возможно, в каком-то уголке вселенной знали о том (происшествии), что должно случиться, и знали, что он – тот самый пёс, который примет удар на себя, — размышляет она. – Он очень смелый. Он удивительный. Он – мой ангел.

Я сидела на полу возле душа, упираясь лбом в колени, и гладила рукой пушистый коричневый коврик. Я на работе, — говорила я себе, — у меня нервный срыв, а я на работе.

Самым неприятным в зависимости от государственных дотаций было то, что они превращались в штрафы, стоило нашей жизни немного наладиться. Если я превышала нижнюю планку доходов хоть на пару долларов, то теряла сотни в виде пособий. Мне не оставляли возможности накопить денег. Система держала меня в тисках, топила, не давая выбраться на поверхность.

Терпеть недомогание и боль стало моим обычным состоянием. Но почему у моих клиентов возникали те же проблемы? Казалось бы, доступ к качественной пище, членство в фитнес-клубах и дорогие врачи гарантировали человеку здоровье. Наверное, стресс от обладания двухэтажным домом, неудачного брака и поддержания иллюзий собственного величия разрушал их организмы так же, как бедность — мой.

Опустившись на колени перед унитазом и увидев, в каком он состоянии, я подскочила и бросилась прочь из дома. С меня хватит! Даже тройной оплаты было мало за то, что мне приходилось делать. На полу в главной ванной трейлера, вокруг унитаза, застыли лужи давнишней мочи. Внутренняя сторона сиденья, ободок и верхний край унитаза были покрыты дерьмом и оранжево-желтыми следами рвоты.

Я протирала пыль, убирала грязь, пылесосила полы — но оставалась невидимкой. Складывалось впечатление, что я знаю своих клиентов лучше, чем их самые близкие родственники. Я знала, что они едят на завтрак, какие передачи смотрят, когда болеют и чем. Я следила за их жизнями по отпечаткам на кроватях и салфеткам на ночных столиках. Я знала их, как никто другой не знал — и не мог бы узнать.

Став матерью, я большую часть времени ощущала себя в подвешенном состоянии, словно не осмеливалась нащупать под ногами твердую почву, опасаясь тут же лишиться ее. Каждый раз, когда у нас появлялось что-то свое — стены, потолок, крыша над головой, — я ждала, что мы вот-вот все потеряем. Моей задачей было пережить новый крах, отряхнуться и опять браться за дело.

Смерть. Это слишком серьезная, неотвратимая и жестокая вещь. Она сильнее и угрозы нищеты, и измен, и других обид, даже очень серьезных. Перед ее лицом все прочие проблемы превращаются в ничто, кажутся не такими уж важными и непоправимыми…