Весь день шуршал холодный дождь, Витал осенний листопад. Приди в последний раз — придешь? — В продрогший сад. Перед разлукой — постоим, Пусть прошлое обступит нас. Молю: внемли словам моим В последний раз...

Кто славы проворонил зов И друга обрести не смог, Тот средь толпы своих врагов, Как древний идол, одинок, Стоит, угрюм и нелюдим – Его любовь повсюду с ним...

Мой ангел, этот нежный плен Прохладных рук твоих… Клянусь, я б отдал всё взамен Ревнивой власти их, Я б счастлив был такой тюрьмой, О сторож неусыпный мой!..

Твое сердечко – мотылек, Порхающий у губ моих, – Несчастен, если одинок, Блажен, прильнув ко мне на миг; Все, чем на свете я богат – Мой хрупкий, мой бесценный клад!..

В тот час, когда всё в мире спит, О безутешный звездочет, — Ты слышишь ли, как ночь течет, Как арфы, жалуясь навзрыд, Зари торопят ход?..

Гуров, когда приезжал допрашивать Александра Вадимовича, заметил, что на фасаде магазинчика висит пара камер. Но почему-то тогда ему не пришла в голову мысль, что записи с этих камер могут ему как-то пригодиться в расследовании.

Дмитрий сидел за столиком в самом дальнем углу полутемного зала и, подперев рукой голову, смотрел на подиум, где пока еще условно одетая в нечто прозрачное девица вертела бедрами в такт музыке. Рядом с лейтенантом стоял стакан с какой-то светлой жидкостью.

- Правда, характер у нее был тот еще! – ухмыльнулся старик. – Признаться, стерва она была отменная. Но все недостатки ее характера перекрывала ее красота. Она сводила с ума даже меня – старика.

Охранник привел их в небольшое помещение, что-то вроде тамбура перед входом в другую комнату, и предложил выложить из карманов на столик все, что в них найдется, включая оружие, телефоны, диктофоны.

Когда Дмитрий рассказал Крячко о соре Татьяны Вершининой с итальянским фотографом и предположил, что они все-таки были любовниками, Крячко сначала задумался, а потом сказал: «Все может быть».

Станислав Крячко входил в квартиру к Вершинину уверенно и целенаправленно. Он решил, что беседа с Яном должна закончиться или арестом Яна, или полным снятием с парня подозрений в убийстве Татьяны.

Лев Иванович был в числе первых, кто рвался узнать, есть кто-либо на яхте или нет. Как только Аня услышала знакомые фразы «лежать», «лицом в пол», «руки за спину», сразу стало ясно, «Доминика» оказалась с пассажиром.

Когда обнажилось содержимое коробки, Вадим сделался пунцовым, как вареный рак, а это означало лишь одно — раньше этот предмет ему доводилось видеть и даже держать в руках.

Прошло десять минут, и за это время не произошло ровным счетом ничего. Внучка убитой стояла и рассматривала лежащий перед ней труп бабушки, не задавая вопросов.

Звук шел именно из-под двери. Там оказался крупный красный камень, который был настолько большим, что легко размещался в просвете между полом и дверью и одной из своих граней цеплял поверхности, издавая неприятный скрежет.

«Труп расположен лицом вверх, головой к журнальному столику на расстоянии полутора метров, ноги направлены к стене с картинами, руки вытянуты вдоль туловища…»

Девушка впервые видела убитого человека так близко. Она старалась даже не дышать, настолько ее впечатлила вся эта картина. В какой-то момент практикантке даже стало плохо.

Достоевский пытался выразить простую истину утверждением, что красота спасет мир; через сто лет в ответ ему сочинили смешную присказку про побеждающее зло бабло, и на том успокоились. Смыслы и истины – они для юродивых, а мы - серьезные взрослые люди. Любая социальная модель строится на культуре и ценностях.

Не могу объяснить, почему, но в этом не очень обычном напутствии мне почувствовалось больше искренней человечности, чем в любых слезах, пожеланиях, похлопываниях по плечу и объятиях. Через четверть часа «Андромеда-1» осталась далеко позади, превратившись из громадного шара в едва различимую теплую каплю света, искру жизни посреди межзвездного холода. На корабельных часах был вечер 14 октября 2021

Насилие как мерило истины: кто сильнее – тот и прав; отсюда рудиментарное стремление доказывать кулаками неправоту собеседника. Способность набить морду есть критерий и ума, и достоинства, и ценности личности. В ответ на любые аргументы противников традиционная культура предлагает террор, ибо вести дискуссию не в состоянии.

Однако сию впечатляющую симфонию холопов и бар граждане готовы поддерживать, пока и власть тоже выполняет негласные правила социальной игры, сохраняя почтительную дистанцию, с которой народ единогласно одобряет любые начальственные фантазии, оставаясь при этом за пределами линии оцепления из солдатских штыков, глубокого рва и закрытых ворот.

Лидер в экипаже космического корабля – это не профессия, тем паче не должность, а роль. Взрослые, разумные, нравственные люди, специалисты своего дела, не нуждаются в начальнике, который будет говорить им, что делать, отдавать приказы и контролировать исполнение.

Я один, иногда по несколько недель. Или месяцев. В комнатах постоянно висит раздражающий сумрак, даже днем, так что я включаю весь свет, но от него сумрак никуда не уходит, просто из серого превращается в тускло-желтый. Мне вообще не хватает здесь света и воздуха. Зато сны очень яркие и пугающе четкие, как будто реальность поменялась с ними местами. Всегда холодно.

Я помню древнюю молитву мастеров: Храни нас, Господи, от тех учеников, Которые хотят, чтоб наш убогий гений Кощунственно искал всё новых откровений...

Где я? Так томно и так тревожно Сердце мое стучит в ответ: Видишь вокзал, на котором можно В Индию Духа купить билет?..

Здравствуй, Красное Море, акулья уха, Негритянская ванна, песчаный котел! На утесах твоих, вместо влажного мха, Известняк, словно каменный кактус, расцвел...

Я закрыл «Илиаду» и сел у окна. На губах трепетало последнее слово. Что-то ярко светило — фонарь иль луна, И медлительно двигалась тень часового...

В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда Солнце останавливали словом, Словом разрушали города...

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко, далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф...

— Я догадался, кто вы такой, — сказал офицер, немало встревожив Фрица. — Никакой вы не дезертир. Думаю, вы вражеский агент, скорее всего, британский. Вас выбросили с парашютом для проведения секретной операции. Выпалив все это, офицер спокойно добавил: — С вами будут обращаться как со шпионом. Фриц испугался; это было хуже, чем если бы в нем опознали беглеца из концентрационного лагеря.

Золотые зубы могли спасти жизнь, а могли наоборот поставить ее под угрозу. Некоторые надзиратели убивали заключенных ради них, однако если у обладателя золотого зуба хватало силы воли самому его вырвать, зуб можно было обменять на предметы лагерной роскоши. На лагерном черном рынке за золотой зуб давали бутылку «Выборовы», качественной польской водки.

Раз в неделю заключенные принимали душ, но тоже в нечеловеческих условиях. Те, кому достался суровый старшина по бараку, должны были раздеваться у себя, а потом бежать голыми до душевого блока. Вымывшись, только первые вытирались сухими полотенцами; их надо было передавать дальше, поэтому тот, кто задержался, получал сырую тряпку и шел обратно в барак мокрым, даже в зимние морозы.

Надзиратель, стоявший рядом, сорвал у Густава с куртки звезду, разделил треугольники между собой и вернул ему красный. То же самое он проделал с остальными шестнадцатью бригадирами, отдавая им, изумленным, красные треугольники. — Теперь вы политзаключенные, — объявил Аумайер. — Никаких евреев на руководящих постах в лагере нет. Запомните это! С этого момента вы арийцы.

С периодическими интервалами в 46-й блок отправляли новые группы заключенных, которых мучили и убивали якобы во имя науки. Многие старые друзья Густава из Вены подверглись этим пыткам. Однако их спасло то, что высшее командование СС сочло недопустимым использовать еврейскую кровь для создания вакцины, которая попадет в вены немецких солдат.

Ограничения в отношении евреев стали еще строже, когда в мае вышла декларация, расширившая предыдущие законы: евреям запрещалось посещать все театры, концерты, музеи, библиотеки, спортивные учреждения и рестораны; ходить в магазины и вообще что-то покупать они могли только в строго отведенное время. Сидеть на скамейках в парке им нельзя было уже давно, теперь же для них вообще закрыли туда доступ.

Сила есть только результат необходимости; обеспеченное существование ведет к слабости.

Моя теория была очень ясна и правдоподобна - как и большинство ошибочных теорий.

У каждого из нас есть своя машина времени, воспоминания что уносят нас в прошлое и мечты которые переносят нас в будущее.

Любой, кто обнаруживал труп, погружался в стресс, только у каждого он проявлялся по-своему. Та же Арефьева, помнится, наткнувшись на тело Шлицмана, застыла от страха и помутилась рассудком.

Ольга Игоревна лежала лицом к стене и, черт побери, казалась, что вот-вот обернется и испугается, увидев возле дивана двух мужиков. Светлые длинные волосы на этот раз были заплетены в косу, свернувшуюся у спины.

Физрук расправил плечи и слегка откинул голову назад, чтобы шея казалась шире и выглядела мощнее, словно демонстрировал физическую мощь, давая понять, что Гуров не на сосунка нарвался и вообще лезет не в своем дело.

- Ну что тебе сказать, Лев Иваныч, - вздохнул Дроздов. - Убили вашего учителя. Как есть убили. Смерть наступила между двумя часами и половиной третьего утра. Он, по сути, теплым еще был, когда его нашли.

Ольга Игоревна находилась в таком состоянии, что краше в гроб кладут. На Гурова она смотрела, как на чудище рогатое, и при его попытке приблизиться, так и прижимаясь к стене, поползла в сторону.

Гуров наклонился и чиркнул зажигалкой. Возле рта Шлицмана виднелись остатки рвотной массы. Лицо покрывали кровавые мазки, словно кто-то решил напоследок раскрасить его, но источника кровотечения навскидку не было видно.

Алексей нанес решающий удар – и от боли в костяшках самого перекосило. Беккер откинул голову, потерял сознание.

Потная рубашка прилипла к телу. Сидеть в машине смысла не было. Он вышел из салона, закурил, сделал вид, что проверяет накачку шин. Явной слежки он не заметил, но чувство опасности колотило в набат!

Возможно, враг уже чувствовал угрозу – у опытных агентов звериный нюх на опасность. Он заметил визитеров в окно и быстро сделал выводы.

- Слушайте своего командира, ребята! – крикнул Синявин. - А ну, пошли все прочь, освободить проход! Кто-то дернется – я его убью, мне терять нечего!

Молодой лейтенант, ворвавшийся первым, охнул от боли, выронил пистолет. Пуля пробила колено.

Когда полковник поднял голову, в переносицу ему смотрел ствол табельного «ТТ». Синявин выглядел спокойным, но в глазах блестел холодок, в простодушной мине обозначилось что-то хищное.