Конечно же, неизвестного, который сейчас безмятежно лежал на тропе, равнодушный к натужено завывающего ветру и ко всему происходящему вокруг, могли запросто убить из-за золотого кольца, тем более, если предположить, что это было даже не кольцо, а массивный перстень, возможно, с дорогим, сверкающим камешком. В нынешнее послевоенное время убивают за куда менее дорогие вещи…

Поздоровавшись со всеми присутствующими сотрудниками, Виталий Викторович подошел к мертвому, скрюченному телу, успевшему уже покрыться тонким слоем инея. Едва взглянув на застывшее лицо, майор понял: произошло жестокое убийство.

На место происшествия прибыл оперуполномоченный старший лейтенант Гараев, на чьей земле был обнаружен труп. Поначалу он полагал, что имеет дело с обычным несчастным случаем, какие нередко происходят в начале зимнего сезона. И только осветив окоченевший труп электрическим фонариком, старший лейтенант понял, что труп имеет явно криминальное происхождение.

Если ты позволишь людям, которые тебя любят, заботиться о тебе, это тебя не изменит. Это лишь даст тебе возможность быть самим собой.

Быть с ней было не просто мимолетным удовольствием. Она была ураганом, вырывающим с корнем его темный, испорченный мир, разрушающим мрачную реальность, частью которой он стал. Но быть с ней было еще и равновесием, тишиной в центре бури.

Любовь — это не какая-то нерушимая стена, защищающая человеческие сердца от зла. Она подобна воде, которая принимает форму тех, кто ей размахивает. Любовь легко может превратиться во что-то, способное причинить вред.

Отбросив дурные предчувствия, он принял невозможность понять, какой именно должна быть любовь. Каждая клеточка его тела кричала, что это она, а даже если нет, то это не имело ни малейшего значения. Этого было достаточно.

Каким бы черствым ни сделал его мир, он был любим той, которая выбрала его, и, в свою очередь, он решил любить в ответ.

Он был потомком Сендоа — стигийского волка, о котором во все времена ходили легенды, бога разрушения в облике смертного. Смерть была результатом, завершением. А черный волк никогда не был концом. Он был уничтожением.

«Ну, «Икар», ты снова заварил такую кашу, что Центр трясет от возбуждения!» - эта мысль не осуждала, а, скорее, выражала восхищение и пробуждала профессиональный азарт.

Довольный Шарль показал ему в кузове пикапа четыре картонные коробки. От нехорошего предчувствия у Ивона сперло дыхание. – Здесь все по самолету Боинг Б-52 «Stratofortress», американскому межконтинентальному стратегическому бомбардировщику, – с пафосом заявил агент Франсуа. – Можешь брать и изготавливать для себя.

– Я предлагаю в целях изучения последних разработок в области создания ядерных бомб провести похищение изделия «Марк 15». – Украсть ядерную бомбу?! – не сдержала удивления девушка, но быстро осеклась. – Слушаю.

– Все продумано. При столкновении с водой выбрасывается аварийный буй… Эти слова Инсли говорил, уже закрыв глаза и начиная похрапывать. Легионер бережно оттащил загулявшего товарища к домикам пилотов и сдал дежурному. Первичная информация получена, метод работы с источником опробован, значит, надо продолжать. Разведка есть разведка, в любых условиях.

Неожиданно дорогу ему преградил Икар и спокойным тоном проговорил: – Отдай или пожалеешь… Заступник был на голову ниже стокилограммового бугая, все вокруг замерли. Негр не успел даже замахнуться, как броском через спину оказался на полу, а на его горле стояла обутая в армейский ботинок нога Ивона.

Гордон с ужасом смотрел, как железная перекладина все сильнее прогибается. Остановить этот процесс было невозможно - скоба с монотонностью молота била по фиксатору. Наконец, раздался тонкий звон, и железка лопнула. Бомба, сорвавшись с одного фиксатора, провисла и держалась только на одном оставшемся.

Бывает, что люди, отправившись в новое место, встретив нового человека или оказавшись в новых обстоятельствах, ощущают, будто уже видели или испытывали нечто подобное раньше

Когда я умираю, мир останавливается. Это не метафора. Я внимательно наблюдала за происходящим, и каждый раз в тот момент, когда я переставала дышать, мир прекращал движение

Одиночество, отчуждение, страх, печаль и прочие похожие эмоции я испытывала только во время первой и второй смертей.

Ей показалось, что весь хаос возник из-за нее. Как будто все так любили Джэи, что из-за этого ненавидели друг друга и становились несчастными.

У каждого свои способы любить, а ненавидеть гораздо проще, чем понимать.

Я умерла уже шесть раз, так и не став взрослой! Стоит только подумать о том, сколько еще раз мне придется повторить одно и то же, чтобы добраться до нормального конца, как на меня накатывает гнев.

— Стой! Стреляю! — крикнул Ролан. Но выстрелил человек в маске. С разгона. Шелестову в голову. То ли преступник не собирался убивать представителя закона, то ли подействовала угроза оружием, так или иначе, он проскользнул мимо Ролана и – бегом вниз по лестнице.

Опустилось стекло, показался водитель, выщелкнул пальцами сигарету и исчез за автобусом вместе с машиной. Ролан узнал в нем повзрослевшего Лешку. Похоже, убийца ехал за Татьяной Зиновьевой. Избавляться от нее ехал.

Капитан отогнал Ролана от крыльца, заглянул за порог и снова схватился за пистолет, на этот раз снял с предохранителя и передернул затвор. Папку при этом он крепко сжал подмышкой, освободив руку, снял с пояса наручники. И бросил их Ролану: — Надевай! — Я не убивал!

Ролан окинул взглядом стол справа от трупа, скатерть сдвинута, на полу перевернутая тарелка, куски сала, кружочки колбасы, вилка валяется, солонка. Сначала упало со стола, затем уже на пол легла женщина. Ножа не видно. Зато на серванте совсем свежая царапина, как будто ножом в него ткнули.

На веранде в луже крови лежала немолодая женщина с жесткими курчавыми волосами каштанового цвета, в байковом халате, глаза открыты, тело в неестественной позе. Правая рука под телом, левая лежит свободно, но под напряжением. Видимо, потерпевшая пыталась закрыть раны на животе, подтягивая под себя руку.

Ролан лежит на земле, пахнет ромашкой, где-то вдалеке уносится вдаль поезд, голова болит, может взорваться, если открыть глаза. Шутка ли, на полном ходу вылететь из поезда и шею не свернуть. Головой сильно ударился, тяжелое сотрясение мозга бесследно не проходит, но с последствиями он будет справляться потом. Сейчас главное подняться и поскорее добраться до ближайшей станции.

— Ты понимаешь, что последние несколько дней я не могу думать ни о чем, кроме тебя. Моя голова не работает, если тебя нет рядом. Мои сны, мои кошмары, мое подсознание, мое сознание… ничто из этого в последнее время не функционирует без тебя.

Мысли путались, сердце скакало в груди. Слишком много эмоций, надежды и любви. Он любил меня. Хотел получить все мое сердце. А оно уже принадлежало ему.

— Один год — и ты можешь принадлежать чему и кому угодно... Но на этот год, Эверли, ты станешь моей.

Мне хотелось, чтобы все ее тревоги растворились в моих руках. Она слишком собрана, черт возьми, всегда — слишком идеальна, слишком чиста, и ей нужен был спусковой крючок. Я был, черт возьми, лучшим. Не вечеринка. Не Уэс. Я.

Он был моим боссом. Моим запретным плодом, человеком, которого я ненавидела и хотела одновременно.

Вскочив на ноги, Кныш вдруг выхватил из кармана плаща... длинный трехгранный штык от винтовки Мосина! Сделав шаг, ухмыльнулся: - Ну, что, ленинградочка? Пошалим? Ты ведь уже взрослая...

Убитая девушка оказалась старшей пионервожатой одной из Сыктывкарских школ, звали ее Ирина, Ирина Ивановна Тенякова. Двадцать пять лет, не замужем, комсомолка и вообще – добрая и открытая девушка... Была...

Вот и пистолет проявился! И, вполне может быть, это тот самый «Парабеллум», из которого застрелили кассира и шофера. Если оружия у Котова уже нет, то останется выяснить, как оно попало к Воронкову, и дело, считай, закончено! Если же пистолет все еще у мальчишки, надо искать другой, такой же!

Подобравшись к грузовику по пояс в болотной жиже, Максим забрался в кабину и доложил: - Двое. Похоже, шофер и кассирша. Мертвые уже. В тине все... - А деньги? Там сумка должна быть... как у почтальонов... - Никакой сумки нет!

Убийца же тотчас подскочил к машине... Женский крик... Выстрел... И сразу – еще один...

Выскочив из кабины, Иван Пахомович подошел к древесному стволу... Рядом что-то хрустнуло... Неужели и вправду медведь? Он осторожно выпрямился... и вздрогнул! В грудь ему смотрело черное дуло пистолета!

Воспоминания равноценны яду, убивающему быстрее, чем укус змеи.

Может быть, все мы лишь пыль в небе, голоса на ветру?

Мертвые всегда возвращаются к тем, кого любили!

У того, кто забыл свое прошлое, нет будущего.

— Волосы этого мальчика предвещают пожары, вот увидите!

Каждый человек приходит в мир с ангелом на левом и чертом на правом плече.

Мы орудие не заметили. Мины ложились рядом. Вот-вот накроют нас. Где-то в соседних кварталах городских расположились. Видать, корректировщик с какой-то крыши работал, наводил их. А тут и пушка… Противотанковая, 75-миллиметровка. Это я уже потом рассмотрел. А в тот момент… Аккуратно они высунулись. Ну, и вдарили…

Он сначала из пушки и ударил. Но выстрел выше ушёл, в стене склада дырень проделал. А пулеметчик-танкист по точке нашей строчит, мешки в клочья дербанит. Видать, решили гусеницами нас разутюжить. А тут Кирчик хватает своего фашистского «Шрека» и – через мешки прыгает. Прямо перед танком. Думали, сейчас его в клочья разнесет. А он за «Шреком» своим укрылся.

Ветер поднялся, волны… И всё от берега. Вроде лиман, а волнение поднялось такое, точно в открытом море штормило. Никак причалить не могли. Мокрые все, до нитки. Пару раз лодку чуть о пирс не расшибло. Да только если уж приказ поставлен, то хочешь не хочешь, а причалишь.

Эти двое везде ходили со своими карабинами в руках – на построении, возле походной кухни, на ночь возле себя на нары укладывали. Ни на минуту с оружием не расставались. И постоянно возились со своими карабинами, как с самой любимой игрушкой. А игрушки у ребят были, действительно, стоящие. 98-е «маузеры» - сверкающие, будто только с заводского конвейера, тщательно смазаны, ухожены.

Но удача сегодня была явно не на стороне русских. Стало понятно, что они не рассчитали силы в борьбе с мощью речного течения. Их сносило вниз, не смотря на все попытки как можно быстрее пересечь реку. Стремительное течение в самой середине, как река в реке, держала плоты и лодки русских в своих тисках.

Тут, Трошка, видимо, понял, что главное успокоиться самому и утихомирить устроенную рекой и плотом свистопляску. Он попросту замер, что-то прокричав Кренделю. Скорее всего, что-то насчет того, чтобы тот тоже не шевелился. Все это длилось какие-то доли секунды. Вот, наконец, он обрел точку опоры. Согнувшись над пулеметом, прижавшись головой и лицом к линии прицела, он начал стрелять.