Эта книга — хроника наших общих приключений, охватывающая двадцать лет жизни, и ода тем местам, которые объединили нас навсегда...

Следуйте за светлячком. Он выведет вас в мир людей, госпожа.

И вдруг светлячок вспыхнул, словно яркий фонарик. Этот свет объял грудь Норико, и через несколько мгновений померк. Девушка глубоко вздохнула во сне. Юэ напряглась, с опаской ожидая, что та снова зайдётся кашлем. Но сайин мирно посапывала на своём ложе. Светлячок поднялся в воздух, сделал круг над Норико и улетел… Юэ приблизилась к больной, ощупала её лоб и… Жар спал. Сайин была спасена, теперь

Цветки не знают листьев, а листья не знают цветков

Думаю, мне в любом месте будет хорошо… Вместе… с вами.

Знаю, что в этом мире Барасу было предопределено страдать от одиночества. Но и я была очень одинока… Живя в теле Юми, я могла положиться только на себя… Может, мы с ним стали супругами не просто так?

Кто она вообще такая?!Больше никто так не может… Как ей удается прикасаться ко мне, как ни в чем не бывало, и с невозмутимым видом смотреть мне в глаза?! Как будто только я чувствую себя неловко!..

Очевидно, что на его действия частично повлияла эрцгерцогиня… Возможно, она посеет в северных землях семена надежды и сможет остановить безумие господина.

Стало как-то пусто. Может, запереть эту девушку за закрытой дверью,чтобы она больше не могла выскользнуть из моих рук?

Пусть он жутковато разговаривает, но такой красавчик! Очень милый… Совсем как медвежонок…

Когда человек начинен такими знаниями, так не скоро сообразишь, глуп он или нет.

Понимаешь, я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом — ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И мое дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть.

— Настанет день, — говорит он вдруг, — и тебе придется решать, куда идти. И сразу надо идти туда, куда ты решил. Немедленно. Ты не имеешь права терять ни минуты. Тебе это нельзя.

Вся эта чепуха, всякие там карикатуры в «Сэтердей ивнинг пост», где изображают, как парень стоит на углу с несчастной физиономией, оттого что его девушка опоздала, — все это выдумки. Если девушка приходит на свидание красивая — кто будет расстраиваться, что она опоздала? Никто!

А увлекают меня такие книжки, что как их дочитаешь до конца — так сразу подумаешь: хорошо бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется.

Он дал ей понять, что все происходящее между ними временно, но одна лишь мысль о том, чтобы отпустить ее, ломала его, как ураган молодое, неокрепшее деревце. В глубине своей опустевшей души он понимал, что не хочет ее терять. Никогда.

Он не играл много лет. Не мог и не хотел, потому что душа его больше не пела — там было удушающе пусто и тихо. Но сейчас, чувствуя исходящие от Адалины волны тепла, вдыхая пряный аромат корицы и яблок, он внезапно услышал едва уловимые трели в недрах гибнущего сердца. Словно оно пробуждалось от глубокого и долгого сна. Словно еще было способно что-то испытывать.

Встретив этого мужчину впервые, Адалина сразу поняла, что он разобьет ее сердце.

— Первые дни всегда самые сложные, потом привыкаю. Спасибо, что побыла со мной, я слишком горд, чтобы просить кого-то о помощи, и предпочитаю справляться в одиночку. — Ты это про страх плавать? Он какое-то время помолчал, а потом ответил: — Да, именно о нем.

Мое сердце принадлежит только тебе одной и больше никому. Ты — моя Черная Роза.

Только сейчас она в полной мере осознала, какой долгий путь ей предстоит пройти, чтобы добраться до истины. И этот путь она преодолеет бок о бок с человеком, единственным, кому она могла довериться, но в то же время тем, кто мог ее уничтожить.

Подлинную власть нельзя подарить. Подлинную власть нельзя отобрать.

Кардан перехватывает мой взгляд, и я ничего не могу поделать - злобная ухмылка тянет вверх уголки рта. Его глаза вспыхивают, как уголья; ненависть, живое существо, дрожит и мерцают в воздухе между нами, словно воздух над черными скалами в жаркий летний день.

Но сейчас, наблюдая за происходящим, я понимаю, что за его дерзостью прячется страх. Никто не хочет, чтобы о его страхах знали другие, и многие скрывают их за громкими словами. Нет, мое отношение к нему не меняется к лучшему, но впервые он кажется настоящим. Не хорошим — настоящим.

— В книжках ничего приятного не бывает. А если и бывает, то дальше случается что-то плохое. Потому что иначе было бы скучно, и эти книжки никто бы не читал.

— Желание — странная вещь. Удовлетворенное, оно мутирует. Получив золотую нить, мы хотим иметь и золотую иголку.

Писать то, что нравится, — это нормально. А вот осуждать близкого человека за его интерес — нет.

Простыни холодные, пахнут стиральным порошком с легкой ноткой лаванды, но это не приносит утешения. Запах одиночества, — пожалуй, описала бы его так.

Ее улыбка, глаза, наши невольные переглядывания — все это словно важная часть меня. Часть, которую когда-то отняли, и судьба смилостивилась, позволив мне ее вернуть.

В его глазах — та самая искренняя теплота, а в моих, наверное, вся любовь, которую я не могу и не хочу скрывать.

Разве возможно сохранить чувства к человеку, который превратил любовь в пепел?

Склонив голову, я уношусь воспоминаниями в свою юность. В те дни, когда мечтать и верить в себя было обычным явлением. Когда для исполнения желания не хватало одного шага.

Немец начал хрипеть и извиваться, горло его обдало огнём, глаза покраснели и стали вываливаться из орбит. Он хрипел, кашлял, из ноздрей лились сопли вперемешку со спиртом. Тело бедолаги извивалось как поджаренная на сковороде пиявка.

Луковицкий правой рукой ухватил связанного немца за подбородок, а левой вытащил из-за голенища нож. Немец начал дёргаться, но Луковицкий в считанные секунды разжал рот пленника лезвием ножа. Из пораненных губ и дёсен хлынула кровь.

Немец сумел сбросить захват, ткнул Шпагина кулаком в живот и собирался было закричать, но не успел. Старший сержант Луковицкий подскочил к шустрому немцу и саданул ему ногой в пах.

Подойдя ближе, Зверев внимательно осмотрел светловолосого. Кожа на лице паренька была рассечена в нескольких местах, переносица опухла, через прокушенную губу были видны осколки передних зубов.

На двух старых вытертых стульях сидели худощавый светловолосый парень лет шестнадцати с отекшим от синяков и ссадин лицом и примерно такого же возраста здоровяк с искривлённым от боли лицом.

Коротышка рухнул как подкошенный. Хруст тем временем метнулся к бритоголовому и ударил по коленке носком ботинка. Бритоголовый согнулся, согнул руки и прижал подбородок к груди.

Лишь самые отчаянные и любопытные решались отправиться в глухой лес на поиски заветного цветка. Говорили, что он растет там, где не слышно петушиного крика, — на могилах, болотах и перекрестках лесных троп. Зацветает он ровно в полночь и всего на миг. Цветок папоротника мерцает малиновым светом, а жар от него такой, что голыми руками к нему не прикоснешься.

Снаружи такие «вампиры» ничем не отличались от самых обычных тыкв и арбузов. Признаком превращения считали каплю крови, неожиданно выступившую на кожуре. Плод, ставший нечистым, по ночам начинал дрожать, издавать странные звуки и кататься по полу. Считалось, что такие тыквы и арбузы могут вредить людям и скоту, бродя по домам и конюшням.

Лаванду окружает множество поверий и легенд. В средневековой Франции ее включали в состав так называемого «уксуса четырех воров» — ароматической настойки на травах, которой, по преданию, марсельские расхитители могил защищались от чумы. А в эпоху Тюдоров незамужние девушки выпивали перед сном чашку лавандового чая, надеясь увидеть во сне будущего мужа.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Только пройдя через пустоту, можно понять, что наполняет жизнь смыслом

Её взгляд был как лезвие клинка — острый, но чистый, способный отражать светЕё взгляд был как лезвие клинка — острый, но чистый, способный отражать свет

Она смеялась, когда сердце плакало, — ибо в смехе тоже есть отвага

Мир не делится на врагов и друзей — он делится на тех, кто понимает тебя, и тех, кто не пытается