Они знали, что стóит им только остановиться, прекра- тить усилие быть счастливыми, на один лишь миг за- быться в своих собственных мыслях, которые убивали эту, кажется, только что обретенную непосредствен- ность, и они потеряют все, чем живы, и уже никогда смогут повторить все снова.

Как только Саша поняла, что не сможет победить ненасытное эхо, не сможет заткнуть раны на обоях, как только прошел ее первый запал забыть, изменить и уничтожить прежнюю жизнь, вернее, как только она приняла, что бессильна перед ней, все изменилось.

Тьма притягивает тьму.

Его глаза рассказывали мне больше тайн, чем когда-либо вырывалось из его рта.

Ничего из моего внешнего вида не говорит о том, кем я являюсь. В моих светло-карих глазах нет и искры безумия. На моих губах застыла вежливая улыбка вместо злобного оскала. Даже ритуальный нож, надежно прикрепленный к бедру под платьем, нигде не выглядывает.

Запомни, Иви, ведьмы ни на кого не равняются. Они лишь стремятся получить как можно больше.

Не бывает бывших инквизиторов. Так же как и не бывает невиновных темных ведьм, верно?

Кто мог это сделать? Кто меня ненавидит? А за что меня ненавидеть? Деньги? Нет. А если и да, то кто? Коллеги? Никто не точил на меня зуб на работе. Тогда дело в Ли Ёнхване! Человеке, который не должен жить. Но он сейчас в следственном изоляторе, до него не добраться. Поэтому некто решил создать ситуацию, которая навредит Ли Ёнхвану.

– Значит, мне придется умереть. Но хочу напомнить, из нас двоих времени мало осталось у вас, а не у меня. Не задавайте вопросов и не пытайтесь меня победить. Если хотите вытащить меня отсюда – действуйте. Если нет, проваливайте к чертовой матери!

Две противоборствующие группы не прекращали споры, собирая новые доказательства и аргументы. И все из-за человека по имени Ли Ёнхван. На чью сторону встанет закон – дьявола, убившего сотни людей в ходе опытов, или бога, который избавит человечество от болезней? Скоро люди узнают ответ на этот вопрос.

Я почувствовал, что разваливаюсь, как тающее мороженое. Но не мог ничего сделать, даже приблизиться к нему. Я хотел убить его. Я действительно этого хотел. К моему удивлению, в зале суда был еще один человек, который, как и я, желал наказать мерзавца.

Преступник сидел в комнате для допросов за стеклом, в котором проделали маленькие дырочки. Он казался обыкновенным молодым человеком. С виду и не скажешь, что у него могли бы быть проблемы с психикой. Он совсем не выглядел как убийца, но и на гения, способного лечить все болезни, похож не был.

Чем ниже спускались полицейские, тем отчетливее слышался крик. Наконец они добрались до подвала. В центре стояла решетка, похожая на тюремную. Слева от нее располагались два операционных стола, а внутри клетки были заперты те восемь человек, о которых рассказал Ли Ёнхван. На полу валялось восемь матрасов.

- Мы очень многого не знаем, - медленно проговорила она. – И это хорошо. Это позволяет каждому из нас создавать свою картину мира и жить в этой картине, потому что мы не знаем, что происходит на самом деле. Отвечая на твой вопрос, скажу: я не уверена, что хочу знать, как это возможно. Мне достаточно знать, что я могу больше не беспокоиться.

Через десять минут место преступления обрело тот вид, который и был задуман. Кайдаш вытащил телефон. - Вот теперь можно и группу вызывать. Все помнишь? Ничего не перепутаешь? Не накосячишь? - Я постараюсь, - Дима слабо улыбнулся. – За такие-то бабки…

- Потому что нужно было на кого-нибудь повесить убийство этой девочки, соседки. Сразу поняли, что преступника найти не смогут, а тут так удачно подвернулась фигура твоего отца, и они решили: пусть будет убийство и самоубийство. Дело подмарафетили, сведения о состоянии квартиры в момент обнаружения трупа убрали. Все, что нужно, переписали. С судмедэкспертизой договорились, нашли способы надавить.

- Книжка очень тенденциозная, знаешь ли. Написана великолепно, ничего не скажу, как начнешь читать – не оторвешься, в сортир сходить забудешь. Но ненависти там много, так и прет с каждой страницы, так и прет! Дескать, после советской власти милиция и полиция вообще ни на что не годились, все сплошь или тупые идиоты, или продажные твари, ни одного честного добросовестного работника не было.

Тем же, кто готов пройти тоннель, что называется, «за чужой интерес», требуется и физическая подготовка, и информационная, но, разумеется, куда менее обширная, нежели по госпрограмме. Заказчик такого мероприятия должен быть готов расстаться с изрядной суммой: приобрести у государства жетон, оплатить работу по подготовке плюс заплатить самому добровольцу. Сумма выходит и впрямь оглушительная.

На экране очков вместо стоп-кадра из прерванного фильма появился текст: «Освободишься – зайди в Щиток». Наяна нахмурилась. Зачем ее вызывают? Неужели кто-то из стариков не прошел промежуточный тест или просто пожаловался на нее, и в отделе распределения решили заменить инструктора? Что она сделала не так? Кому не угодила? В чем прокололась?

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе! – Так он и сказал. – И Алисия это слышала? – Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!»

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

Позавчера во время облавы в притонах и подозрительных местах нам попались двое беглых военнопленных…

Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать. — Жить со страхом в душе? — Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей.

Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах.

Думай прямо сейчас, здесь. Ну? Кто дал тебе револьвер? Кто посылает тебя в Швецию на нейтральном пароходе? Какие важные документы ты должен доставить в Генеральный штаб? Кто ваш резидент в Архангельске?»

Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок.

Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор.

Так куда ж ты нас посылал, Торопирен, к кому посылал нас ты, хитроумный Лаван, обрекая обоих на вечную жажду, вечную страсть, на иссушающую, разрывающую душу страсть к двуликой женщине-арлекину?

Ты же художник, Лидуся! Художник всегда – хоть чуть-чуть, но аферист.

Она свободна, как летучая мышь в ночном парке. Летучая мышь, от которой надо лишь оберегать свою голову

Мы с ним были сокамерниками в этой проклятой любви.

"Это как судьба однолюба, – заметил дед, – у тебя на пути возникает семнадцатая женщина, и ты забываешь всех, кто были до неё"

Одна только ненависть выжигала его нутро. Эта ненависть диктовала ему короткое решительное письмо – не проклинающее, боже упаси, будь проклят тот, кто проклинает женщину! – отпускающее: прощай, моя радость, и так далее. Но только, прощай уже, наконец, проклятая тварь расписная, дьяволица рыбнадзорная. Моё мучение, моя девочка, моя неизбывная любовь…

Не забывайте работать венчиком (бицуха должна утомиться перед поеданием такого потрясающего, тающего на языке десерта, дама оценит и торт, и бицуху).

Руки жили отдельно от головы, выполняли всё быстро и ловко, он ничего не просыпал и не уронил, не ошибся в ингредиентах, хотя волшебную тетрадь ни разу не открыл. А в мыслях царил полный хаос. Там сталкивались и разбивались целые вселенные, дважды случился апокалипсис, и лопнула чёрная дыра.