Несмотря на внешность Егора, все знали, что он отброс. И проходили как будто сквозь него, словно его и в помине не было.

По слухам, Егора нашли сотрудники нашего социального отдела около помойки. Конечно, это был никакой не редкий случай – двухмесячных младенцев и детей постарше часто обнаруживали либо в мусорном баке, либо в какой-нибудь выгребной яме.

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе! – Так он и сказал. – И Алисия это слышала? – Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!».

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

Наверное, только тот, кто пережил серьезные страдания, может до конца прочувствовать тяжесть печали другого человека. И только тот, кто по-настоящему любит, может взять часть этой ноши на себя, чтобы спасти его.

Любить - это быть с человеком единым целым. Думать о нем двадцать четыре часа в сутки, желать проводить все свое время только вместе. Это осознанное согласие на то, что твое «Я» отныне во всем уступит вашему общему «Мы». Любить - это хотеть засыпать и просыпаться только с одним человеком на свете. И это прекрасно, черт возьми!

Прежде, чем мы понимаем, что такое жизнь, проходит как минимум половина этой жизни. Вот такая несправедливость.

Любовь, она как солнце. Можно пытаться заслониться от нее или спрятаться в тени. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что ее нет. Но от этого она никуда не исчезнет.

Необязательно соответствовать принятым стандартам красоты, чтобы ощущать себя привлекательной. Важнее быть полноценной, самодостаточной, сохранять внутреннюю гармонию.

Играя в любовь, всегда есть опасность влюбиться по-настоящему.

Музыка может многое рассказать о человеке. Мне не нужны воспоминания, чтобы знать об этом.

Никогда не останавливайся. Никогда не забывай.

Как же страшно не знать, кто ты такой, а еще страшнее - сделать неправильные выводы.

Поцелуй не вернет наши воспоминания. Мы не в сказке живем.

Гвендолин не выдержала первой. – Я хочу на Хаф-Груни, – сказала она вдруг как-то утром. – Туда, где все так голо и сыро? – отозвался я. – Мне надоело ходить там, где подстелена соломка. Хочу на холод и камни. Здесь всего слишком много. Мне не нравится, что тут всюду царят воспоминания. И мне не нравится, как у тебя бегают глаза.

– Словно великие державы созвали народы для решения труднейшей трудовой задачи, – рассказывал Бэттенхилл. Самая передовая техника, самые изобретательные инженеры, самое работящее поколение – миллионы встали вдоль линии фронта, разрезавшей Европу надвое. Достаточно рабочей силы и знаний, чтобы каждый день возводить по пирамиде.

– Ты чего так долго? – Дверь с петель сорвало! – завопил я. – Пришлось забить досками дверной проем. Даже в доме приходилось кричать: в дымоходе завывал ветер, как будто великан играл на бутылке. – Ты что, привернул дверь к торфу? – спросила она. – А то ее унесло бы. Я стащил с себя насквозь промокший джемпер и остался с голым торсом. – Нам хватит этого на два-три дня.

За что он наказывал себя? Похоже, столярничанье не было его целью. Сосредоточившись на сложной работе, он отгонял от себя тяжелые мысли. Ток от агрегата давал свет для работы и приводил в движение станок и те инструменты, которые невозможно было использовать, применяя только силу рук. И всё. Он даже в жилой дом не провел электричество.

Кто я такой, настоящий я, чего во мне больше всего? Все во мне как будто закрутилось, засасываясь в огромную воронку, на поверхности которой плавала толстая пленка солдатской крови и старого ружейного масла. Такая толстая, что если б я не сумел собраться с силами и прорваться сквозь нее назад, на поверхность, я бы утонул. Только выпростав голову, я смогу выбраться на берег самим собой.

Мама мне представлялась запахом. Mама мне представлялась теплом. Бедром, к которому я прижимался. Синим взмахом. Само ее платье помнилось мне смутно. Я говорил себе, что она выпустила меня в жизнь, как стрелу из лука, и когда у меня формировались воспоминания о ней, я не знал, настоящие ли они, всамделишные, или я просто создавал ее такой, какой, мне казалось, сын должен помнить свою мать.

Мне почему-то кажется, что еще увидимся: что эта жизнь - не начало и не конец. ... думаю, жизнь - полустанок: ехал в поезде, сошел на полустанке, потом поедешь дальше. Только, пока ты на полустанке, ты не помнишь предыдущего пути и остановок, и не знаешь, что будет потом. А там, в поезде, ты снова встретишь тех, кого хочешь встретить... Я хочу встретить многих.

В тот день, когда Никита Сергеевич выступил с официальным заявлением, что на Кубе советских ракет нет, пошли мы в ресторан. Только сели, в другом конце зала поднялся человек и крикнул: - Режиссер! Я вернулся, когда сниматься будем?... - Опоздал, отсняли уже все сцены с массовкой, - крикнул я, - Надо было раньше приходить. - Раньше не мог. Мы на Кубу ракеты возили! - крикнул он.

И я, и Юсов и Дато понимали, что никакой он не Бенжамен. И мы стали опять искать. Ищем, ищем, никто не подходит. Опять вызвали Кикабидзе - решили еще раз попробовать, раз он маме и Инне понравился. Наклеили ему усы, бороду и сфотографировали - на всякий случай. А гримерша Тамара Титова пришла ко мне и сказала: - Поздравляю! - С чем? - С Бенжаменом. Только бороду ему не надо, одни усы оставим.

С тех пор Леонов снимался у меня во всех фильмах. Он играл и симпатичных людей, и не симпатичных, и откровенных мерзавцев. Но, кого бы он ни играл, и что бы ни вытворяли его герои, зрители все им прощали и любили их. Было в Леонове что-то такое, - магнетизм, биотоки, флюиды, не знаю, как это назвать, - что безотказно вызывало у людей положительные эмоции.

Встретил Беллу Ахмадулину в ресторане Дома Литераторов, попросил придумать текст для финала фильма. - А о чем фильм? - О моряке, который спасая других, погиб. - Корабли, частицы земного тепла, земной радости и печали вы уходите в море. И пусть тот, кто уходит вернется, - тут же, не задумываясь произнесла своим певучим голосом Белла. Это текст в финале фильма читает Сергей Бондарчук.

И тут сквозь шум в голове пробилась мысль, донесшаяся снаружи минимаркета – отчетливая, как набат. У него вот-вот будет компания. Он мешкал на стоянке слишком долго. Кто-то знает, что он в магазине. Некий Коди Радич. Тот уже мысленно подсчитывал премиальные, которые получит за прекращение жизни Холла, каковое планировал на ближайшее время с беспощадной эффективностью.

– Ага. Я мог бы стать довольно грозным противником. Дай мне чуток времени, чтобы обосноваться в каком-нибудь логове зла и собрать вокруг себя приспешников, – и вполне мог бы. Что ж, я мог бы стать... – Настоящим войском в одном лице, – досказала за него Меган. – Ты мог бы вынудить Супермена из кожи вон лезть, чтобы оправдать свою репутацию.

– Позвольте разобраться, – сухо проронил Собол. – Некая команда похищает целый экипаж океанского судна. Держит людей в плену много месяцев. Проводит над ними противозаконные эксперименты. А потом убивает всех, кроме одного. И ваша первоочередная рекомендация – ликвидировать единственную жертву, пережившую все это? – Так точно, сэр.

Некоторое время спустя я увидела, что Родди идет по деревне назад. Он был в крови с головы до ног, и я побежала к нему от порога своего дома, подумав, что с ним произошел несчастный случай. Когда я приблизилась, он остановился, и из руки его выпал инструмент. Я спросила, что случилось, и он без запинки ответил, что убил Лаклана Брода.

– Вы кажетесь умным молодым человеком, – сказал я. – Разве вы не могли разрешить разногласия, урезонив мистера Маккензи? Услышав мое предположение, Р.М. улыбнулся. – Вы когда-нибудь пытались урезонить мистера Маккензи? – Нет. – Почему? – Если б у вас была возможность познакомиться с мистером Маккензи, вы бы не задавали таких вопросов.

– Вы заявили, что хотели убить мистера Маккензи, и я понимаю, что с вашей точки зрения вы имели право так поступить, но убить юную девушку и ребенка – совершенно другое дело. Вы таили какую-то обиду также на Флору и на Дональда Маккензи? – Нет. – Тогда предать их смерти – просто чудовищно, – сказал я. – Я сделал это лишь по необходимости, – ответил Р.М. – По необходимости? – переспросил я. – Разве

Уважаемый мистер Хичкок! По-моему, со мной что-то не так. По крайней мере, я искренне надеюсь, что все это мне чудится. Понимаете, моя сестра Роуз хочет меня убить. С ней происходит что-то ужасное...

Уважаемый мистер Хичкок! У меня есть идея для вашего фильма. Только предупреждаю, будет очень страшно. Страшнее истории я не слышала. Я расскажу вам ее, мистер Хичкок, но прежде я должна кое о чем вас спросить. Вы верите в чудовищ?

Внутри каждого – каждого из нас – живет зло.

Поиграем? Если у тебя король, ты забираешь карту у другого игрока. А если туз, то превращаешься в монстра.

Эми прикусывает губу. Что подумают люди, когда ее не станет? Что она была сломлена, что у нее поехала крыша. "Что за чудовищем она была?" - зададутся они вопросом. Только эти люди ничего не знают о настоящих чудовищах.

Мир спасет красота.

Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества.

Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его!

В самом деле, нет ничего досаднее как быть, например, богатым, порядочной фамилии, приличной наружности, недурно образованным, не глупым, даже добрым, и в то же время не иметь никакого таланта, никакой особенности, никакого даже чудачества, ни одной своей собственной идеи, быть решительно «как и все».

Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно был так болен когда-то, что тогда и похож был на идиота; но какой же я идиот теперь, когда я сам понимаю, что меня считают за идиота?

Потому страданье, Родион Романыч, великая вещь; вы не глядите на то, что я отолстел, нужды нет, зато знаю; не смейтесь над этим, в страдании есть идея.

Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Да, это было странное и ужасное ощущение! Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход.

Все зависит, в какой обстановке и в какой среде человек. Все от среды, а сам человек есть ничто.

Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку!

Человек не родится для счастья, человек заслуживает счастья, и всегда страданием.