– Мне, Машка, уже пятьдесят. И, я тебе скажу, не дело быть без детей. Я-то и без мужа, а вам с Петькой надо! Взять ребенка вам надо. Усыновить. Сколько их, брошенных… Выберете похожего. Воспитаете хорошим человеком. А стареть, не вырастив молодого поколения себе на смену, нехорошо это

Эта семья на пляже привлекала мое внимание. Родители читали, играли в волейбол. Уходили вдвоем гулять вдоль кромки прибоя. А их старший ребенок (подросток лет тринадцати) активно возился с младшей. Поведение прямо скажем нетипичное.

— Я догадался, кто вы такой, — сказал офицер, немало встревожив Фрица. — Никакой вы не дезертир. Думаю, вы вражеский агент, скорее всего, британский. Вас выбросили с парашютом для проведения секретной операции. Выпалив все это, офицер спокойно добавил: — С вами будут обращаться как со шпионом. Фриц испугался; это было хуже, чем если бы в нем опознали беглеца из концентрационного лагеря.

Золотые зубы могли спасти жизнь, а могли наоборот поставить ее под угрозу. Некоторые надзиратели убивали заключенных ради них, однако если у обладателя золотого зуба хватало силы воли самому его вырвать, зуб можно было обменять на предметы лагерной роскоши. На лагерном черном рынке за золотой зуб давали бутылку «Выборовы», качественной польской водки.

Раз в неделю заключенные принимали душ, но тоже в нечеловеческих условиях. Те, кому достался суровый старшина по бараку, должны были раздеваться у себя, а потом бежать голыми до душевого блока. Вымывшись, только первые вытирались сухими полотенцами; их надо было передавать дальше, поэтому тот, кто задержался, получал сырую тряпку и шел обратно в барак мокрым, даже в зимние морозы.

Надзиратель, стоявший рядом, сорвал у Густава с куртки звезду, разделил треугольники между собой и вернул ему красный. То же самое он проделал с остальными шестнадцатью бригадирами, отдавая им, изумленным, красные треугольники. — Теперь вы политзаключенные, — объявил Аумайер. — Никаких евреев на руководящих постах в лагере нет. Запомните это! С этого момента вы арийцы.

С периодическими интервалами в 46-й блок отправляли новые группы заключенных, которых мучили и убивали якобы во имя науки. Многие старые друзья Густава из Вены подверглись этим пыткам. Однако их спасло то, что высшее командование СС сочло недопустимым использовать еврейскую кровь для создания вакцины, которая попадет в вены немецких солдат.

Ограничения в отношении евреев стали еще строже, когда в мае вышла декларация, расширившая предыдущие законы: евреям запрещалось посещать все театры, концерты, музеи, библиотеки, спортивные учреждения и рестораны; ходить в магазины и вообще что-то покупать они могли только в строго отведенное время. Сидеть на скамейках в парке им нельзя было уже давно, теперь же для них вообще закрыли туда доступ.

Ты имеешь право быть не в порядке.

Почему люди всегда так отчаянно ищут то, что на самом деле находится у них под носом?

Любовь странная, скомканная и нелепая. А еще доставляет кучу переживаний и метаний, совершенно необоснованных. Знаешь, любовь называют самым волшебным чувством, прекрасным, дающим возможность взлететь. Да, она наполняет, но не только розовым светом. Она душит. Мне она не понравилась, а значит, я неправильный.

Писатели, художники – все вы одинаковые. Оторванные от реальности. Никакого чувства времени.

Если прошлое известно, а будущее скрыто, значит, вы смотрите не в ту сторону.

Нельзя быть чокнутой и богатой. Богатые могут быть только чудаковатыми.

Боги по-своему неплохие ребята, но приличному человеку с этой шайкой лучше не связываться.

Какой из поэта демократ? Поэт обязательно должен быть или царь, или раб, или червь. Или все сразу, как Державин.

Что ж, с женщин срывают одежды, зато мужчин по закону справедливости обирают до нитки.

Лучше всего та семейная сцена, которую можно не устраивать.

То, что не имеет конца, не имеет и ценности.

Да, верно говорится: брак создается руками мужчины, но семью-то, к счастью, создают женские руки.

Женщины кричат: "Ты - мой бог!" А думают: "Ах ты мой щенок".

Общество было бы идеальным, если б все женщины были замужними, а все мужчины холостяками.

Как приятна эта дополнительная жизнь, которой мы раньше не замечали! Вдруг подаренная нам просто так, ни за что! Могли бы ее и не увидеть, если бы не поплыли сюда! Мы и своей-то жизни порой не замечаем. А так, с воды, все идет перед нами не спеша.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Кто этот Клод, этот крот, тихой сапой протиснувшийся между моей семьей и моими надеждами? Я услышал однажды и взял на заметку: тупой мужлан. Мои виды на будущее неясны. Его существование отнимает у меня законное право

Так оно и продолжается, схватки за схватками, крики, стоны, мольбы, чтобы мука прекратилась. Безжалостный процесс, неумолимое вытеснение. Канатик разматывается позади меня по мере моего медленного продвижения. Вперед и наружу. Жестокие силы природы хотят меня расплющить.

В своем заточении я стал знатоком коллективных снов. Кто знает, в чем истина? Я и для себя-то не очень могу подыскать подтверждения. На каждый тезис найдется в ответ другой, иногда прямо противоположный. Как и прочие люди, я приму тот, какой захочу, какой меня устраивает.

...думаю о нашей тюремной камере — надеюсь, не слишком маленькая, — и за ее тяжелой дверью истертые ступени вверх: первая — горе, потом — справедливость, потом — смысл. Дальше — хаос.

Вот и настал критический момент. Надо принимать решения, срочные, необратимые, изобличительные. Ненависть к дяде может перевесить мою любовь к матери. Может, наказать его — благороднее, чем спасти мать. Но может удаться и то, и другое.

Дорогой отец, прежде чем ты умрешь, хочу сказать тебе несколько слов.... прочти мне еще раз это стихотворение, а я прочту его тебе. Пусть оно будет последним, что ты услышишь. Тогда ты поймешь меня. Или поступи добрее, живи, а не умирай, прими твоего сына, возьми его на руки, объяви своим собственным.

Что может быть вкуснее и здоровее такого завтрака? Если бананы у вас несладкие, капните в смузи чуть-чуть жидкого меда, а по желанию можно добавить еще и лед.

Мускатный орех в сочетании с тыквой, черносливом и фундуком – настоящая бомба.

Я не могу жить без каши и хотя готовлю ее не каждый день, но уж точно не скучным способом! При добавлении отрубей каша приобретает кремовую консистенцию и становится полезнее — отруби помогают поддерживать правильный уровень холестерина. Изюм можно замочить в крепко заваренном чае. Вместо миндаля подойдут любые другие орехи.

Если блины испечь заранее, то потом их можно прогреть поодиночке в духовке или на сухой сковороде — они превратятся в тонкие, хрустящие галеты и будут хороши как с семгой, так и с любой другой соленой (икра, сыр, селедка, грибы) или сладкой заправкой.