У него нет права на мою жалость. Я отдала ему сердце, а он взял его, насмерть исколол и швырнул мне обратно.

При злом сердце самое красивое лицо становится хуже, чем безобразным.

Предательство и насилие — это копья, заостренные с обоих концов: того, кто пускает их в дело, они ранят больней, чем его противника.

Есть два способа воспринимать жизненные испытания: как несчастье и как опыт. Несчастье заточает нас в тюрьму тоски и бессилия, мы становимся заложниками самих себя и отрекаемся от будущего. А можно посреди слез и сомнений видеть мерцание огонька. Давайте поддерживать его, чтобы однажды, благодаря вере и терпению, он превратился в великолепный восход солнца.

Мы не осмеливаемся принимать себя такими, какие мы есть на самом деле. Поэтому мы живем той жизнью, которая кажется нам приемлемой. До тех пор, пока на этой дороге не возникнет развилка: и здесь выбор становится неизбежным!

Мы обязаны чувствовать себя счастливыми, любое другое чувство стало бы признанием нашей слабости.

На съемках клипа I’m Going Slightly Mad Фредди был очень слаб. Пришлось нанести толстый слой грима и надеть парик. Однажды я приехал понаблюдать за съемками. В клипе участвовали пингвины, и в перерывах Фредди поил их водой. Под прожекторами они чувствовали себя как в духовке, и Фредди, несмотря на болезнь, переживал только об их здоровье. Переводя на них внимание, он отвлекался от своих проблем.

Вскоре на теле Фредди стали проявляться первые признаки болезни. Несколько крупных красных пятен выступили на тыльной стороне ладони и на левой щеке. Это была саркома Капоши. Первые отметины обработали специальным лазером, и они постепенно исчезли. Но после лечения остались небольшие шрамы, поэтому всякий раз, как он выходил в свет, приходилось маскировать их легким макияжем.

Проснувшись, я обнаружил, что всю ночь в постели был один. Фредди со Стрейкером проболтали всю ночь и все еще пребывали в каком-то чудаковатом настроении. Я поднялся, надел на работу костюм с белой рубашкой. Заскочил к ним сказать «привет и пока» и направился в прихожую надевать пальто. И услышал, как Фредди спрашивает у Питера: «Это кто был?» — «Дорогуша, это же твой муж!». Фредди аж завизжал.

Чего мы оба боялись, так это одиночества. «Тебя может окружать множество друзей, но это не избавляет от мучительного одиночества», — часто повторял Фредди. Мы прекрасно понимали, что многих наших друзей-геев ждет перспектива быть одинокими, отверженными и нелюбимыми.

В студии Фредди думал лишь об одном — о работе. Я наблюдал за ним сквозь стекло, но он редко смотрел в мою сторону, настолько был поглощен своим занятием. Ему вечно необходимо было действовать, казалось, это у него в крови. Закончив петь, он влетал в аппаратную, усаживался за микшерный пульт и регулировал настройки звука.

«Дурак, ты просто свихнулся!» — говорил я сам себе. Никогда прежде я не дарил парням цветы и сейчас удивлялся своему порыву. Вдобавок фрезии выглядели какими-то жалкими, стыдно такие дарить. Повернув на Стаффорд Террас, я выбросил их в первую попавшуюся урну. Я и не подозревал, что это одни из любимых цветов Фредди, и, если бы в тот день я ему их принес, он бы сошел с ума от счастья.

Конечно, детектив его не увидела. Он же был «никто». Просто сумма всех тех бед, которые приключились с ним за все эти годы. Он не был личностью со своими собственными симпатиями и антипатиями. В нем жила только ненависть ко всему окружающему. Включая Ким Стоун.

– Если я правильно понимаю, вы подверглись нападению со стороны одной из наших самых мирных заключенных, а теперь требуете, чтобы вас поместили в камеру с самой опасной женщиной во всей тюрьме? Торн медленно кивнула, наслаждаясь его смятением. То, что он думает, будто смог одержать над ней верх, – уже достаточная награда за все ее страдания.

В глазах юноши мелькнула догадка. – Значит, это был кто-то, кого она знала? Слава Богу, он чему-то научился! А теперь пришла пора вправить ему мозги. – Послушай, хочешь быть детективом – будь им, – сказала Ким. – А нет – так занимайся той работой, которой должен. Мы, дознаватели, не очень-то любим, когда нам указывают на то, как нам выполнять нашу работу.

– Если хотите, я могу довезти вас до автострады. – Нет, - ответил Ричер. - Я намерен вернуться в Райантаун; хочу взглянуть на него напоследок. Вам не нужно ехать со мной, просто довезите меня до конца дороги. Вам ни к чему ввязываться в это дело. – Как и вам. В особенности там. Они будут вас ждать. – Очень на это рассчитываю. Я ведь практически обещал им, что вернусь. А я обычно держу свое слово.

– Почему, когда кто-то говорит, что приедет через два или четыре часа, всегда получается ближе к четырем? – Болезнь Паркинсона, – сказал Коротышка. – Работа занимает максимальное количество возможного времени. – Закон, – поправила Патти. – А не болезнь. Болезнь, это когда человек начинает трястись. – А я думал, так бывает, когда прекращаешь пить.

– Вы что-нибудь слышали? – В какое время? – Пострадавший еще не пришел в себя в семь часов, – сказала Амос. – Если предположить, что его атаковало человеческое существо, а не восемнадцатиколесный грузовик, нападение произошло никак не раньше пяти утра. – В пять утра я спал, – сказал Ричер. – И ничего не слышал.

Ричер так и не понял, когда нужно нажать на кнопку мыши один раз, а когда дважды. Он видел, как это делают и так, и так. Обычно он щелкал дважды. Если есть сомнение, то… и так далее. Может быть, это не помогало, но никогда не вредило. Все равно что выстрелить кому-то в голову. Двойное попадание вреда тебе не принесет.

Кому, хотя бы раз, не хотелось сделать что-нибудь эдакое, чего окружающие от вас не ожидают? Блеснуть, удивить, сразить наповал. Вы неожиданно вынимаете козырь из рукава и поражаете всех. И все такие: «Ах!» Знаю людей, которые тайно берут уроки музыки, чтобы в разгар какой-нибудь вечеринки выдать нечто эффектное. После такого окружающие начинают смотреть на вас по-другому. Вы тайна, загадка.

В жизни каждого человека есть момент, когда он может стать кем-то. Великим музыкантом, спортсменом, писателем... Кем угодно. А потом наступает момент, когда «может» сменяется на «мог бы». Жизнь как игра, и в этой игре есть важное условие — ограничение по времени.

А ведь я не раз думал о том, что многое сделал бы по-другому сейчас, оглядываясь назад. Молодому мне вечно недоставало опыта, чтобы сделать все правильно. Лень, глупость, гордыня, иллюзии, заблуждения и еще много чего. При этом энергии всегда было в избытке. И расходовалась она чаще всего на откровенную ерунду... Мне нужно время, и ощущение, что его у меня много. Я бы распорядился им как следует.

Сегодня – единственный день, который у нас есть.

– Не испорти нечто прекрасное, Джо. Если ты знаешь, то знаешь. Нужно сказать ему те слова, которые он хочет услышать. – Я хочу. И скажу. Сегодня.

Я не хотела пустых чувств. Я жаждала глубоких отношений, который выстоят в горе и радости, в болезни и здравии. Мне не нужна была краткая влюбленность, сметающая все на своем пути. Про такие пары, как Пег и Говард, можно, не разобравшись, подумать, что супругам скучно вместе, но на деле, как я уже убедилась, наблюдая за другими умудренными опытом семьями, мужа и жену связывали невидимые узы и они

ИНГРЕДИЕНТЫ Красная дикая рыба — 500 г Крупная морская соль — 1 ст. л. с горкой Укроп (по желанию) — 2–3 веточки ПРИГОТОВЛЕНИЕ Рыбу очистить от чешуи и удалить кости. С обеих сторон хорошенько натереть солью. По желанию можно добавить веточки укропа. Завернуть рыбу в фольгу и поместить в хо- лодильник на 24 часа. Перед подачей про- мокнуть салфеткой и убрать лишнюю соль.

КАКИЕ ПРОДУКТЫ НУЖНО ИСКЛЮЧИТЬ? Это продукты, содержащие большое количество углеводов. К ним относятся все, без исключения, крупы: рис, киноа, греча, пшеница, рожь, ячмень, пшено др. Бобовые: чечевица, фасоль (за исключением стручковой), горох, маш, нут, соя и др. Молочные продукты с высоким содержанием лактозы: молоко, йогурты, мягкие сыры.

Многие путают два понятия: кетоз и кетоацидоз. Несмотря на то, что корень в терминах одинаковый, это совершенно разные состояния. Кетоз — это физиологическое состояние, тогда как кетоацидоз — это жизне- угрожающее состояние, возникающее при неконтролируемом сахарном диабете, преимущественно 1 типа.

Для организации своего чистого питания примите к сведению следующие реко- мендации: • Сократите употребление продуктов, прошедших многоэтапную производственную обработку. Вместо колбасы, сосисок, сарделек, ветчины ешьте мясо. • Используйте цельные ингредиенты для приготовления блюд. Покупайте целую рыбу, а не филе; цельный кусок мяса вместо фарша.

– Ты говоришь, как он, – тихо произнес Деметрий. – Именно так выражаются люди, которые хотят ему подражать и творят зло его именем. Когда слишком долго борешься с дьяволом, сам превращаешься в дьявола. – А может, только дьявол и может его одолеть, – сказала я. – Кто тогда одержит победу, Вирсавия? Кто уцелеет на этой войне? Не дьявол ли?..

Канет ли мир во тьму, потому что так предначертано? Или потому, что найдутся болваны, которые свято уверуют в пророчество и сами же его исполнят – своими поступками навлекут беду? Неизвестно. Этот страх я всегда стараюсь запрятать поглубже в сердце, но, боюсь, и разницы-то никакой нет.

Как и все киты, я ненавидела людей, и у меня были на то причины: их жестокость, их бессмысленная и безалаберная жадность. Люди убивали не только по нужде, но и для забавы. Они мнили себя владыками морей, хотя могли проникнуть лишь в верхний слой воды и оттуда, с границы Бездны, грозили нашим великим стадам и городам.

В шестнадцать лет – когда встают на путь ученичества, – я вышла в море с великим охотничьим судном «Александрой». На моей спине ремнями закрепили гарпуны, паруса поймали течение, и Бездна зияла под нами, и небом нам был океан.

Был человек. И умер для меня. И, знаю, вспоминать о нем не надо. Концу всегда, как смерти, сердце радо, Концу земной любви — закату дня...

Я вижу край небес в дали безбрежной И ясную зарю. С моей душой, безумной и мятежной, С душою говорю...

Пойдем на весенние улицы, Пойдем в золотую метель. Там солнце со снегом целуется И льет огнерадостный хмель..

Если гаснет свет — я ничего не вижу. Если человек зверь — я его ненавижу. Если человек хуже зверя — я его убиваю. Если кончена моя Россия — я умираю.

Моей души, в ее тревожности, Не бойся, не жалей. Две молнии, две невозможности, Соприкоснулись в ней...

Время течет, и все изменяется. Так меняемся и мы. Еще какую-то неделю назад жизнь моя была спокойной и размеренной. В ней было все просто и понятно...

Мы боимся неизведанного. Боимся найти источник. Потому что, отыскав его, мы изменим весь мир, мы поймем, кто мы и откуда пришли. Источник – это информация, а кто владеет ей, соответственно, владеет миром.

Если к тебе пришел Зеленый Глаз, значит, нужно что-то менять.

Изящные, похожие на крокусы сиреневые цветы лугового шафрана росли в передней части клумб, наряду с прекрасными пурпурно-синими соцветиями волчьего аконита. На обоих концах проросли эфемерные белые ландыши, а сзади надменно возвышались стебли мальвы. Встречались также наперстянка с ярко-розовыми блюдцевидными цветками и разноцветие шпорника в белых, синих и лиловых тонах.

– Завтра я позвоню тебе с деталями, а пока еще один интересный нюанс. Настоящее имя у нее не Зельда, а Джейн. Причину смены имени она не называет, но я вот подумываю: а не из увлеченности ли это женой Фрэнсиса Скотта Фицджеральда? О которой ты наверняка и сам знаешь. – Она сошла с ума. – О. В точку.

– А что такого не сложилось в жизни Солтона, что он вдруг… – Повторяю для тех, кто в танке: это было самоубийство. У меня сразу возникла чуйка, возникла и застряла. А я своему чутью верю. Короткие гудки. Майло убрал телефон. – Бедная женщина: иметь дело с этим… Думаю, нас она полюбит.

– Даже не уверен, что хочу вам об этом рассказывать: вдруг подумаете, что это я сумасшедший. – Обещаю: никаких диагнозов, – подбодрил я с улыбкой. – Ну, хорошо. Готовы? Ей казалось, что она – ее собственная мать. – Ого. Это что-то новенькое. – Даже для вас, правда? Что ж, это обнадеживает: значит, не я один в ауте.

В анкете, где просят указать членов семьи, Зельда называет «отца своего единственного сына» и приводит его имя: Иосиф Вифлеемский, проживающий по ее адресу. Я на всякий случай проверила, но, конечно же, никого там не было. Получается, себя она видела как Деву Марию. Ну вот, наконец, и Бог занял свое место. – Она была так больна, доктор… А никто и не замечал.

– Ее нашли. – Прекрасно. – Ничего прекрасного. Блин, чтоб я еще хоть раз с кем-то этим занимался, не говоря уже о тебе… Сердце у меня екнуло. – Что там? – Деталей пока нет. Я только что прибыл на место. – Где оно? – Думаешь, есть разница? Ты ведь все равно примчишься, где бы оно ни находилось.

Грош цена волшебству, что может не выдержать проверку реальностью.

Каждая клеточка наших тел стремится навстречу друг другу и разлетается снопом разноцветных искр, вспыхивает сверхновой звездой в столкновении двух маленьких человеческих галактик.

Мы с Олей лежим на еще помнящем дневное тепло песке и смотрим, как далекие неизведанные миры проявляются маленькими светящимися точками на необъятном небесном полотне. Звезды зажигаются одна за другой, словно кто-то невидимый специально проделывает циркулем круглые отверстия в раскинувшемся над нами черном куполе. И через эти отверстия до нас с Олей сейчас долетает яркий свет чужого солнца.