Как только гипнотическая музыка замолкла, как только старый злодей выронил флейту, власть этого человека оборвалась, его гипноз отпустил меня, я снова стала самой собой.

Внутри – дикая пляска огненных всполохов, выплевывающихся из оружейных дул. Снаружи – медленно распускающиеся на черном манхэттенском небе яркие цветы праздничного фейерверка. Как бы ни буйствовали ослепительные вспышки выстрелов, тьма моментально пожирала их без следа. Она словно стремилась захватить это место целиком, поглотить его без остатка. Казалось, будто убивает здесь сама тьма, а не люди.

– Дэвид, все равно у нас есть шансы, – сказал я. – Потому что я говорю правду? – Нет, потому что это я вас представляю, а я не считаю, что вы кого-то убили. Я знаю, что это правда, но одной правды недостаточно. Правда тут вообще не при чем. Правда на суде абсолютно никого не интересует. Интересует то, что можно или нельзя доказать. Это игра. И завтра мы будем играть на победу.

Я нажал на «Открыть сообщение». «Мы на улице». Возле текста – никакого имени, только телефонный номер. Впрочем, это оказалось второе сообщение диалога. Первое было отправлено три минуты назад. Одно-единственное коротенькое предложение. Всего три слова, которые мертвым холодом сковали мне затылок – будто там угнездилась здоровенная глыба льда. «Убей его жену».

– Я в курсе, что в уголовных разбирательствах опыт у Джерри небольшой – если вообще таковой имеется, но все же не думаю, что он такой уж полный невежда. Полагаю, что по вполне понятным причинам ему было выгодней оставить вас за решеткой. – По каким таким причинам? – Чтобы вас там убили.

Подавляющее большинство людей об убийстве даже и помыслить не может. Но есть и такие, у которых эмоциональные тормоза, не дающие нам кого-то убить, полностью отсутствуют. Мне не требовалось знать жизнеописание Джерри Синтона, чтобы увидеть перед собой убийцу. Иногда это видно сразу. Человек, нависавший в тот момент надо мной, не испытывал к другим живым душам ровно никаких чувств.

Стащив с рук кастеты, я бросил их на кипу бумаг на столе. Кеннеди опустил ноги на пол, подхватил один из них, нацепил на руку, прикинул смертоносный вес в пальцах и сбросил с руки обратно на пачку документов. – Кастетами, выходит, балуемся, Эдди? – Это пресс-папье, – надменно ответствовал я. – Чтобы бумажки не разлетались. Закон дозволяет. Так где ордер?

– Следующее убийство произойдет на Манхэттене девятнадцатого августа, – закончила свою мысль Дани. – То есть завтра. – Блин! – выругался Чапмен. – Вероятно, прямо сейчас, пока мы здесь сидим, преступник выслеживает очередную жертву!

Тридцать убийств – это более чем достаточно, чтобы посеять во всем городе панику. – Об этом станет известно всем, – пробормотал Ву. – Рано или поздно информация просочится.

– Ты хочешь сказать, человек, страдающий непреодолимым влечением. – У следователя потемнело лицо. – Им движет какая-то мания. Дани выразила вслух невысказанное заключение, повисшее в воздухе: – А это значит, что он никогда не остановится.

Коннер понял, что ему предстоит воспользоваться своими уникальными способностями, чтобы тщательно изучить Вегу, найти ее слабые места и сыграть на них. Она даже не догадается о том, что он к ней подкрадывается. Об этом не догадывался никто – до тех пор, пока не становилось уже слишком поздно.

Дани не могла с этим поспорить. Нераскрытые преступления серийного убийцы имеют приоритет по сравнению с обособленным убийством, закрытым десять лет назад. – Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам его схватить. Она не стала добавлять, что параллельно займется расследованием дела своего отца.

Чапмен посмотрел ей в глаза: – Вы предлагаете мне сделку. – Я скажу, имеете ли вы дело с серийным убийцей, – кивнула Дани, – а вы позволите мне ознакомиться с делом об убийстве Серхио Веги.

Мэрилин посмотрела на базальтовую стену позади бака. Та тоже была покрыта каплями влаги, будто вспотела. Все стены потели. Вот какой наивной была тогда Мэрилин. Стены не потели – они плакали. Плакали по шалавам, нагулявшим детей.

Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне, схватил ручку и рявкнул: – Сколько месяцев, Айрин? Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила: – Я что, больна? Меня никто не удостоил ответа. Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья. – Два. Может быть, три.

– Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх. – Значит, она на подозрении? – В настоящий момент – во главе списка. – А правило номер два? – Выждав, наносите решающий удар.

Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками.

– Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли.

Мне захотелось встать и уйти – не только из-за неприятного запаха, но вдобавок из-за того, как он на меня смотрел… Однако он был не просто отцом Люси, но еще и отцом невесты; я же – всего лишь маленькой глупой подружкой, которой позволили поглазеть на свадьбу. К тому же он вел себя довольно прилично… В итоге я вежливо улыбнулась и не стала уходить. И это, конечно, было первой ошибкой.

Судоплатов вдруг стал серьезным: - В общем, Демьянов Александр Петрович - прозвучал ты знатно! Информация твоя заинтересовала самого товарища Сталина. Теперь он лично будет наблюдать за ходом операции "Монастырь", за тобой и твоими подопечными из "Престола". У него, как выяснилось, есть какие-то особые мысли по этому делу. Понимаешь?

- Думаешь, как сбежать? - раздался за спиной хриплый голос. Демьянов обернулся. Сзади стоял тот самый седой военный, что предупреждал о наседке. "Седой" смотрел на Демьянова без тени улыбки на худом, давно не бритом лице. - Нет. Разве тут сбежишь? - сдержано ответил Гейне и отвернулся.

Он огляделся по сторонам, нашел камень с острым краем, торчащий из снега, и принялся перетирать об него лямки. Одну, затем другую. Освободившись от очевидных улик, он закопал их в снег. Сняв с шеи белый вязанный шарф и, привязав его к лыжной палке, он побежал в сторону немцев, размахивая перед собой импровизированным белым флагом, громко крича: - Nicht schießen!

Гейне лежал, уткнувшись лицом в снег и не понимал, что происходит. Перестрелка между нашими и немцами продолжалась, при этом ни та ни другая сторона даже не пыталась выпустить очередь по такой удобной цели, как лежащий на белом снегу человек в темной одежде.

Проснулись несколько огневых точек на краю Чертаново, заливая русские окопы пулемётным огнем. Одна пуля сбила с Маклярского шапку, вторая пробила дубленку у левого плеча. Подбежавший лейтенант Комаров и сержант-разведчик поспешно увели контуженного Маклярского в блиндаж.

Странное и весьма неприятное состояние между сном и явью, когда нет никакой возможности не спать, но и бодрствовать сил не осталось. Он лежал, не двигаясь, и не мог от усталости позволить себе даже размышлять. - Все завтра! - сказал он себе и закрыл глаза.

Если бы год назад мне сказали, что я буду бегать за этой девчонкой, рассмеялся бы прямо в лицо. Я вдруг четко и по минутам вспоминаю нашу самую первую встречу. Ничего не предвещало. Даже смотреть в ее сторону бы не стал, если бы Каролина сама не подошла.

Внутри полное опустошение. И отчаяние. И обида. Пока я все это время думала, что у нас столько всего впереди, Миронов знал, что наши отношения скоро закончатся. И молчал.

Рано или поздно я полюблю кого-то еще, кроме Миронова. Это же не на всю жизнь. Так. Первое сильное чувство. Такое болезненно-сладкое. Манящее и отталкивающее одновременно.

За неделю, что я прогуливаю гимназию, успеваю о многом передумать. Кроме нашей последней встречи с Ильей. Ее я как раз старательно блокирую в памяти. Потому что мне снова начинает казаться, что все не просто так.

Настал тот момент, когда я оказалась сильнее. Теперь его очередь страдать и бегать за мной. И мне ни капельки не стыдно за такие мысли. Следующий шаг за Ильей.

Что чувствуешь, когда целуешь кого-то в первый раз? Столько всего. Я даже не могу передать словами. Бабочки в животе расправляют крылья. Я парю над землей. Легкость и невесомость во всем теле.

Есть некоторое слова, вроде простые, но, если их сложить вместе, совершенно непроизносимые: «я виновата», «прости меня» и «ты мне нравишься».

Музыка — это что-то интимное, личное, вызывающее мурашки от запястий до локтей. Слушать музыку с кем-то или при ком-то — это открыть перед ним душу, развернуть её, словно конфетку достать из шуршащего фантика и предоставить на всеобщее обозрение. А зачем мне мелодии чужих душ? В своей бы, блин-малин, разобраться.

Этот поцелуй жадный и пьянящий. Он кружит голову не хуже аттракционов в парке. Плевать на то, кто нас увидит и что подумает. Есть только мы двое, а остальной мир исчез, растворился, потерял очертания в розовом тумане, имя которому — нежность. Это она такая хрупкая. Она звучит музыкой Шопена и трепещет в груди полупрозрачными крыльями сотен разноцветных бабочек.

Я добавила любовь в список вещей, которые, может, и существуют, но наукой не доказаны. Помимо любви там уже есть инопланетяне, параллельные вселенные и телекинез.

О ней снимают фильмы, поют песни и пишут книги. О ней упоминает Библия, пишут трактаты философы и складывают стихи поэты. Из-за неё развязывали войны и истребляли народы. И за всю историю своего существования человечество так и не удосужилось ни доказать существование любви, ни придумать точные критерии, по которым можно было бы определить, любит один человек другого или нет.

— Ты вчера сказала, что чувства между нами — ошибка. — Вообще-то, это ты сказал. — Неважно. Просто я понял, что хочу ошибиться с тобой.

Творчество и есть форма недуга, его самая сладкая форма.

И он смеялся, крысоловом себя мнил. Играл на дудочке, твою мать. И ведь шли за ним крысы, еще как шли, по пятам. Шеренга крыс. Но штука в том, что у всех свои дудочки, все дудят, и все радуются, что за ними другие идут. А дудочки тех, кто впереди, не видны и не слышны в этом гвалте. Полчища крыс, мнящих себя крысоловами.

Руки были теплые, но не резиновые. Ирочка так и объясняла родителям, почему она не может взять всех желающих: «Я же не грелка, чтобы быть теплой и резиновой одновременно».

Крючок, зажатый в старческих руках какой-то небесной рукодельницы, мелькал, набирая скорость. И пока замысел не исполнен, кажется, что нет никакой связи между происходящими событиями, встречами и расставаниями. Мелькают лица, звучат голоса, перемешиваются краски, дробятся дни на мелкие и незначительные случаи, а потом получается узор... Просто так ниточке выпало.

Полководцем выбирают не умного и сильного, а того, кто умнее и сильнее остальных.

Нет безнадеги. Жизнь подобна кружеву, где петелька за петельку складывается орнамент. Она, как ниточка, вольется в какой-то сложный узор, где тупик – начало нового плетения. И не важно, что его пока не понимаешь. Нужно только каждый день выдавливать по петельке, бросать себя в накид, двигаться вперед и старательно плестись, перекрещиваясь с другими ниточками.

Я скорее сожгу этот город дотла, чем позволю ему забрать ее.

Властный — и в то же время чуткий. Грубый — и при этом нежный. Он отталкивал почти всех, но был предан тем немногим, кого подпускал к себе.

Весь остаток ночи мы вели соблазнительный танец на расстоянии. Мимолетные взгляды. Случайные касания рук. Дразнящие изгибы тела.

Я не целовался — на мой взгляд, это было слишком интимно, — но в этот момент поймал себя на мысли, что до безумия хотел попробовать ее на вкус. Почувствовать, как ее губы раскрываются под моими.

Он был удивительно откровенен в своих чувствах ко мне. Этот человек мог быть любящим и ласковым, не теряя при этом ни капли своей мужской силы. Отпустить его было бы чистым безумием.

Если бы Загадка была человеком, я бы ни за что не смог попросить ее… Стать моей музой!

Воспоминания Загадки были такими же черными и глубокими, как ее глаза...