Как всегда медленно прохаживаясь по кабинету, Сталин говорил о том, как он представляет столицу СССР . «Без хорошей столицы – нет государства. Нам нужна столица красивая, перед которой бы все преклонялись, всем столицам столица, центр науки, культуры и искусства. Во Франции Париж – это хорошая столица. У нас же исторически складывалось так, что не всегда считали столицей Москву».

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

И в этот самый момент его мать словно пронзает его сердце булавкой, дабы проверить, жив ли он, словно она опять держит его на своих мягких, ласковых руках. Его мать, от которой исходит запах еды, жареной на сале, и этот запах, этот запах дома, и покоя, и безопасности.

– Ты ведь все понимаешь, Лала? Твоя мать... Ты видишь? Видишь, что происходит? Совсем как когда я была маленькой: «Кого ты любишь больше, твою Маму или твоего Папу?» И я знаю, что отвечать на этот вопрос не следует.

И как это моя бабушка прознала обо всем? Как женщина знает все то, что знает, ничего на самом деле не зная?

– А это что? Сколь многие неприятности начинаются с этих вот трех слов. Словно вы заглянули под кровать, надеясь обнаружить там грязь.

Иногда горные дороги такие узкие, что водителям грузовиков приходится открывать дверцы, дабы выяснить, насколько близко их машины от края. Один грузовик сорвался вниз и кувырком полетел по каньону – неспешно, как при замедленной съемке. Мне это приснилось, или же я опять же слышала чей-то рассказ? Не помню, где кончается правда и начинаются истории.

Иногда чувствуется запах утра, очень холодный и чистый, и это делает тебя печальным. И запах ночи, когда звезды белы и нежны, словно свежий хлеб bolillo. Каждый год, когда я пересекаю границу, то вижу, что все остается по-прежнему, и мой ум забывает. Но тело помнит всегда.

Признание проблемы – половина ее решения.

Только он мог разглядеть во мне крошечные осколки света, тускло мерцающие в темноте страхов и сомнений.

Злость и обида - темные, иссушающие эмоции, особенно если на них зациклиться

У тех, кто говорит, что «время лечит», очевидно, никогда не было по-настоящему глубоких ран

Наши ошибки помогают нам трезво смотреть на мир. Ошибки и несовершенства делают нас настоящими.

Перед второй командировкой, в Женеву, Пеньковский дал Кулькову пятьсот долларов: «Сочтемся; бросьте письмецо; это уже деловое поручение, понимаете? Я же не зря хожу под погонами, о роде моей работы, видимо, догадываетесь, вопрос согласован…»

Рядом с ним стояли следователь и прокурор; лысый назвал их фамилии, но Кульков не запомнил, у него что-то случилось с памятью, слова словно бы проходили сквозь него, не задерживаясь в сознании...

Он начал набирать второй номер — два звонка по три гудка, сигнал тревоги, но ему не дали этого сделать: вытащили из кабины, сразу же ощупали воротничок рубашки, лацканы пиджака, манжеты, потом завернули руки за спину.

Он вышел на участок черным ходом, подкрался к забору, отбросил три листа шифера, разгреб землю и достал из тайника обычный огнеупорный кирпич. Осторожно вскрыл, достал оттуда заграничный паспорт, пачку банкнот — отдельно доллары, рубли и марки ГДР.

...за три часа перед тем, как разведчики ЦРУ в Москве начали операцию по изъятию «булыжника», именно в это место Сокольнического парка пришли студенты, отправленные перебирать помидоры на овощную базу.

Ночью, через восемь часов после разъезда разведчиков ЦРУ по Москве, был зафиксирован выход в эфир передачи Мюнхенского разведцентра; расшифровке, ясное дело, не поддавался.

Алексей сумел рассмотреть немца. Невысокий, с тонкими губами и орлиным носом. Но сейчас этот человек не выглядел орлом, он был просто высокомерным представителем арийской расы.

Вот огненный фонтан взрыва опрокинул на бок немецкий бронетранспортер, Еще один вспыхнул как факел, от него стали разбегаться объятые пламенем фашисты. Многие враги полегли под гусеницами советских танков, их дымящиеся обезображенные трупы остались далеко позади.

Через несколько секунд стоявший на опушке «Зверобой» выстрелил. Первым же снарядом Логунову удалось поджечь фашистский танк, попав ему в моторный отсек.

Башня КВ поворачивалась, орудие посылало снаряд за снарядом. Искры летели от брони, когда в нее попадали немецкие бронебойные снаряды – танк жил и продолжал стрелять.

То, что увидел Алексей, заставило его стиснуть зубы от гнева и ненависти к врагу. На шоссе горели грузовики, лежали тела убитых красноармейцев, лошадей.

Пушечный выстрел пронесся над лесом. Соколов сдвинул шлемофон на затылок и прислушался. Точно, орудийный выстрел. И тут же ударили сразу несколько, один за другим.

Не важно, где я жила — в Мид-Сити, в Мид-Уилшире или на Миле Чудес. Не важно, где я работала — все голливудские фабрики вранья одинаковы. А важно лишь что я ела, когда ела и как ела.

Книги – плохая замена женскому обществу, зато добыть их куда проще.

В темноте проще говорить, что думаешь. Проще быть собой.

Ты смотрел слишком пристально и увидел слишком мало. Видишь ли, когда слишком долго смотришь, это может помешать увидеть!

В общем, что совой об пень, что пнем об сову.

Музыка сама себя объясняет. Она дорога, она же и карта, на которой изображена эта дорога. И то и другое одновременно.

Там было так здорово, что прошли почти сутки, прежде чем я осознал, как мне там хреново.

Ее тонкие нежные пальчики призывно ласкали его, и от ее прикосновений он сходил с ума. Он обернулся, оперся на локоть и склонился над той, что сейчас была рядом. Эти разметавшиеся по подушке пряди, эти блестящие глаза, это тело сводили его с ума, доводили до неистовства. Он нежно обвел рукой овал лица, губы и жадно прижался к ним своими губами, испивая сладость хмельного напитка до дна.

Она думала о том, что, судя по всему, она слишком близко подобралась к преступнику. Он начал действовать именно потому, что почувствовал угрозу для своей безопасности. Он был на расстоянии вытянутой руки, но она все еще не знала, кто он. Зато он начал принимать меры. Женщина представляла для него опасность, и он решил убрать ее со своего пути.

Сказать, что она в него влюбилась, причем безнадежно - это ничего не сказать. Она чувствовала зависимость, острую потребность быть рядом с ним, хотя бы издалека видеть его. Это было какое-то умопомешательство.

Ольга сидела в своем кабинете и думала о том, что она что-то вчера прозевала, что-то очень существенное. Но что? Она перебирала в уме события вчерашнего дня. Определенно это было вчера. Но она пропустила это мимо, не обратила внимание.

Ольга, неожиданно оказавшись рядом с его высокой фигурой так близко, наткнулась на волну тепла и потаенной мужской силы, исходящую от его тела, от которого у нее перехватило дыхание. Она увидела, как пульсирует жилка у него на шее. Окончательно смутившись от факта присутствия Завьялова рядом, она схватила папку и выскочила из кабинета.

Час от часу не легче. Она начала нервно теребить сережку в ухе. Тучи сгущались… Справившись со вспыхнувшим в душе возмущением, Ольга ответила как можно холоднее и убедительнее: - Я этого не делала, - а потом повторила свой вопрос более уверенным тоном. - Неужели вы меня подозреваете?

А казалось бы, проще простого Все три слога сложить в «никогда» И увидеть обычное слово, И промолвить его без труда,..

Когда на сердце покоя нету, Когда оно промозглым днем чего-то ждет, Крепитесь, люди! Скоро лето! К нам наше лето обязательно придет!..

Как отблеск от заката, Костер меж сосен пляшет, Ты что грустишь, бродяга? А ну-ка, улыбнись! И кто-то очень близкий Тебе тихонько скажет: «Как здорово, что все мы здесь Сегодня собрались!»..