Демоны не обладали магическими способностями. Однако возмещалось это их поразительной быстротой и силой, намного превосходящей способности обыкновенного человека.

Солнце уже зашло за горизонт. Лишь сияние полной луны и звезд освещали чернильную черноту водной глади. Тусклые лучи корабельных фонарей едва проникали дальше носа судна. Я чувствовала себя такой крошечной и незначительной, как одинокая звезда в бесконечности вселенной.

Он кричал, тормошил, дважды ударил по щеке — никакой реакции. Глаза открыты, а сознания нет. Приподнял, усадил, но Анна повалилась назад, как тряпичная кукла. Ничего, надо разрезать путы на ногах и убираться отсюда. Сыщик подцепил витой шнурок, явно из тех, что обычно держат занавески на окнах кареты.

Тьма ела глаза и забивалась в ноздри, липла к мгновенно вспотевшему затылку. Упреждал старый Фарт в картежном притоне: «Вы, молодые, не за тем смотрите. Слишком горячитесь, хочется поскорее фокусы разгадать, раскрыть жульство — куда ловкач карты прячет.

Беда в том, что метод этот не слишком точен и может увести по ложному следу. Водица, на поверку, окажется каплей пота на губах в засушливой пустыне, а два колоска выросли у подножья холма, покрытого лебедой. Нет никакого поля, и моря тоже нет.

Деревянные фигурки сплетались золочеными хвостами, а в руках держали свечи. Каждая по две. Итого получается… Шестнадцать? Сосчитать неимоверно трудно: люстра вращается. И комната тоже, да и вообще весь долгоруковский дом, в суете и тревоге, вертелся в эту минуту вокруг героя.

Поверните ситуацию наизнанку. Вокруг матриархат и вас, Гусянский, заставляют жить со сварливой каргой преклонных лет. Стерпитесь? Сумеете полюбить? Хотя вы и так, сказывают, не прочь приударить за почтенными купчихами, из тех, что побогаче. Где вам понимать любовь. А я твердо верю: только искреннее чувство должно соединять людей. Остальное — произвол.

Мальчишка бросил монету в нательную кису и побежал дальше, к бульварам, вереща: «Убивец в Москве! Не щадит никого!» Но почтмейстер уже не слушал. Дело столь важное, что даже самые захватывающие новости подождут. Он выскочил на Пречистенку, скользнул взглядом по фасадам аптеки и Политехнического музея, которые обычно игнорировал по причине отменного здоровья, а также отсутствия интереса к науке.

Никому из лучников не выжить. Они безоружны, не считая своих ножей, а стеганые куртки от ударов секир и мечей французских латников лопнут, как кожура. Тела мертвых и умирающих валлийцев устилали землю, бок о бок с ними лежали трупы французов, пронзенных пиками или стрелами, а через двадцать шагов Блэкстоун увидел стену людей в броне, поднимающих мечи и готовящихся к самой легкой резне за день.

Восстановив равновесие, Блэкстоун переступил через изувеченные трупы, поднял лук и натянул тетиву. Ему требовалась свободная линия выстрела лишь на секунду — краткое мгновение, когда атакующие либо рухнут у ног рыцаря, либо проскочат мимо него, чтобы сразиться с другими. Бронебойный наконечник прошьет латы. И каким бы отважным ни было его сердце, этого удара издали оно не переживет.

— Зачем мне говорить с сэром Готфридом? — А затем, что не каждый день простолюдину из рядовых выпадает шанс отрапортовать маршалу английской армии. Он хотел знать твое мнение и ожидает, что ты его представишь. Тебе не повредит быть замеченным. Он нормандец, Христос всемилостивый, и такой же плебей, как ты. С той только разницей, что с его мамашей прелюбодействовал некто важный.

— Что ж, перо тебе в шляпу, малый. Ты первым убил рыцаря. Нищеброда; у него, небось и взять-то нечего, но, хвала Господу, будет еще уйма других. Во Франции величайший сонм рыцарей на свете. Надо воздать им должное, бойцы они блистательные. Хоть и не столь блистательные с ярдом английского ясеня в кишках, а? — Хохотнув, он коснулся плеча Блэкстоуна. — Добрая работа, парень.

— Это король? — полюбопытствовал Блэкстоун, когда мимо них в толпе прошел один из дворян в доспехах, своим качеством прямо-таки бросавшихся в глаза. Киллбер отыскал его взглядом. — Он? Сей павлин? Нет, он Родолфо Барди, королевский банкир. Он тут следит, чтобы деньги не транжирили попусту.

Отвага будет вознаграждена, победа принесет вам не только почести. Ваш господин не нуждается в приукрашенных россказнях. Нет более доблестного дворянина на поле брани. Он наш командир, мы будем сражаться вместе с войском принца. Мы, граф Нортгемптон, Готфрид д’Аркур, маршал армии и граф Уорик. Мы авангард, братцы! Мы доберемся до французских ублюдков первыми и выкупаемся в их крови!

Я смотрела на чернильный пейзаж, и вне- запный страх скручивал мой живот. Ни единого дома в округе; ни единой души. Просто пустая чернота, где, как я теперь представляла, витали злые духи.

Это море, мальчики и девочки, этот пляж. Все здесь проклято. Даррен откинулся назад, явно довольный собой. - Точно, - вмешался Дуги, нарушая тишину, - а в продолжении герой приходит и всех спасает, освобождает жителей деревни от проклятия и до потери пульса обжимается с жертвенной девственницей. - А, вы тоже видели тот фильм! - рассмеялся Даррен и бросил в Дуги горсть водорослей.

Успокаивающий шум, напоминающий мне, что я не одна. Но за всем этим, однако, были и более жуткие звуки: ритмичный плеск воды, похожий на шепот; свист ветра в камышах на песчаных дюнах, точно чей-то пронзительный крик. Далекий лай собаки, раздражающий и без того натянутые нервы.

Я не в безопасности. Тьма куда могущественнее его унылых бюрократических запугиваний, на фоне нее эта ситуация – просто нелепое кукольное представление.

Почему вещи писателей мы ценим не меньше, а иногда и больше, чем, собственно, тексты? Ведь лучший — и единственный — способ приблизиться к автору — прочесть его книги, разве нет? Где тут граница между почитанием и фетишизмом? Есть ли она вообще, эта граница?

Мы, люди, далеко не «венец творения», наоборот, мы носим в своих генах множество черновиков и неудавшихся, выдохшихся, устаревших идей; если представить, что ДНК человека — это роман, то это роман с кучей тупиковых, мертвых сюжетных линий и заброшенных, забытых персонажей, которых автор просто не потрудился убрать из финального варианта.

Тяжелые воспоминания — они как ценные породы. Люди кладут их в карманы и так ходят по улицам города. Камни для них как якоря, они не позволяют Ветру Истории подхватить человека и унести в забвение.

Когда мясник взял сердце в руки — оно забилось. Прямо в руках. Когда же один из охранников попытался поднять его, сердце вдруг засветилось у него в руках. Как лампочка. Надеялись найти там какие-нибудь светодиоды или другие механизмы, но ничего не нашли.

Вы удивитесь, но ваши фото могут рассказать о вас гораздо больше, чем вы думаете; нейросеть видит все.

Самый распространенный вопрос, который обычно слышат жертвы насилия (физического, сексуального, любого): неужели ты не понимала, к чему все идет? Ответ: нет. В этом весь кошмар насилия сильного над слабым — его невозможно предсказать.

Счастье приходит не тогда, когда ты к этому готова. Иногда оно приходит раньше, когда ты еще в растерянности. И я подумала, что, когда это случится, можно пропустить его, как не нужный тебе автобус.

Я выстраивала свою жизнь, исходя из того, что мне хотелось увидеть все, что только есть необыкновенного, но я тогда не осознавала, что необыкновенное – повсюду.

Когда теряешь любимого, трудно представить себе, что когда-нибудь тебе станет легче. Но это обязательно произойдет. Ты никогда не избавишься от печали. Но это то, с чем можно научиться жить. Ты начинаешь понимать, что печаль постоянна. Что речь идет, скорее, о ремиссии и рецидиве, но не об исцелении.Ты должна пройти сквозь это, проплыть словно в подводном течении.

Тяжело любить после того, как у тебя разбилось сердце. Это больно. Но оно того стоит. Ведь, посмотри, тебе снова предстоит испытать… Настоящую любовь.

Думаю, каждый из нас переживает такой момент, когда его жизнь раскалывается надвое. Когда оглядываешься на свою линию жизни и где-то там видишь острый зубец, какое-то событие, изменившее тебя больше, чем все остальное. Может быть, это нечто удивительное. Может быть, нечто трагическое. Но когда это происходит, оно окрашивает твои воспоминания и меняет взгляд на жизнь.

Молодая женщина, живот и груди набухли, того и гляди лопнут; предписанная богом боль грядет, за ней молоко и какашки, и бессонный поход по новооткрытой стране неусладительных обязанностей, где животная любовь будет красть у нее жизнь… и призрак кота тихо крадется к ней в белых носках, требуя отмщения за свою украденную жизнь.

Только во мне родители и соединились навсегда, сладко, кисло, двумя сахарофосфатными остовами соединились в состав моей сущности. И я также сливаю Джона и Труди в моих грезах — как всякий ребенок разошедшихся родителей, мечтаю поженить их заново, эту пару оснований, — и соединить мои обстоятельства с моим геномом.

Это, говорит он, должно выглядеть как самоубийство, как будто Кейрнкросс сделал себе коктейль, чтобы улучшить вкус яда.

Странно, что она не в силах сказать ему то, о чем он, наверное, догадывается и чего она не сможет скрыть. Что она его больше не любит. Что у нее — любовник.

Любовники (если Элоди любовница), две особы, сторонние брачному союзу, — это двойная мина, которая взорвет наш дом. И выбросит меня вверх, в ад, на тринадцатый этаж.

Я не сплю, я слушаю, я узнаю́. Сегодня рано утром, за час до рассвета, материя была серьезнее обычного. Через материнские кости я соприкоснулся со скверным сном в форме лекции.

Никогда она не чувствовала себя настолько любимой – и в то же время так безбожно, так глубоко обманутой. Не Эртаном, нет. Самой природой, сотворившей его таким бесконечно желанным и таким недоступным для нее.

Нужно было остановиться, дать себе время остыть, взвесить все хорошенько. В конце концов, она ведь привыкла считать себя спокойной, уравновешенной, рассудительной женщиной. Что же сотворили с ней эти несколько недель? Как смогли растормошить, пробудить внутри доселе дремавшие силы?

Эртан промолчал, и Катя, всмотревшись в него получше, насколько позволял окутавший сад вечерний сумрак, неожиданно осознала, что он нервничает. Машинально потирает руки, прикусывает нижнюю губу, то поднимает глаза к небу, то быстро взглядывает на нее и, словно обжегшись, поспешно опускает голову и принимается смотреть себе под ноги, на опавшие с кустов нежные розовые лепестки.

— Как тебя зовут, девочка? — спросил бородач. Он снова обернулся и оценивающе рассматривал меня. — Меня зовут Ханна Монтана. — А где ты живешь? — На канале Дисней. — Я повернулась к выходу. — Так что я прямо сейчас туда и и отправлюсь.

Итак, должно быть, я сошла с ума, потому что только сумасшедшие могут воображать себе вещи, которые кажутся им совершенно реальными.

Что я могла ему ответить? Что лучшая подруга не хочет со мной общаться? Что я боюсь, как бы она меня не возненавидела? Что я не знаю, что сделала не так? Что ни в чем не виновата? Я помнила, что ощущала нечто подобное в школе, когда мы с Винни прекратили общаться на целых шесть недель.

Мой мир перевернулся. Так я чувствовала себя в ночных кошмарах. Жертвой, за которой охотятся, предательницей, полностью омертвевшей и виновной во всех смертных грехах. Мэгги, во всем этом виновата только ты. И все же… Нет, это моя вина. Я привела ее.