Зачем она приняла человеческий облик и играет с моими чувствами?

Когда Загадка обернулась и снова посмотрела в зеркало, Мне в голову пришло лишь одно слово. Нимфа!

Пока я принимал ванну, появился монстр. Он укусил меня в шею, высосал кровь и впитал в себя всю воду в ванной. Пожалуйста, спасите меня!

Загадка… как бы лучше сказать? Она была смертельно привлекательной.

Гуров, конечно же, сильно рисковал, давая незнакомому бомжу деньги и надеясь на его помощь, но вслух этого говорить не стал. Знал Лев Иванович, что делал. Заметь его сомнение Липатов хотя бы на малую секунду, то наверняка бы так и сделал – сбежал бы с деньгами.

– Ох, Господи, – неожиданно для Гурова вдруг испуганно перекрестилась Татьяна. – Там недавно совсем, я имею в виду этот карьер, нашли тело какой-то женщины. Ее вроде как убили, и в карьер, в воду закинули. – Женщина прикрыла рот ладонью и простонала: – Может, и Васьки уже в живых нет.

Лев Иванович озабоченно нахмурился. Теперь до него стала доходить вся суть сказанного Татьяной. Василия, скорее всего, действительно похитили. Зачем? Может, собираются убить, или… Или – что?

Она замолчала и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Лев Иванович тоже ни о чем не спрашивал. Понимал ее состояние. Сколько бы времени ни прошло после смерти дочери, а мать все равно будет скорбеть по ней так, словно ее убили только вчера.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу, и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське.

Были у Василия и другие причины не соглашаться на признание себя убийцей. Но остальные причины не были столь весомы, как первые две, а потому чаша весов вскоре перевесилась на ту сторону, на которую было положено будущее Васькино благополучие в виде несметных богатств, обещанных ему за десятилетние страдания.

— Тут нет меню? — Я могу приготовить всё, что вы пожелаете.

Гуров весь превратился в слух. Любая фраза, сказанная об убитой, может приблизить разгадку жестокого преступления, особенно если не является ответом на вопрос оперативника.

После убийства не прошло и двух суток, как дело начало превращаться в запутанный клубок. Главная версия с убийцей-похитителем дополнилась двумя дополнительными линиями, согласно одной из которых убийца – кто-то из домочадцев, согласно второй – вор, похитивший файл с чеками.

Для Казарновских настали тяжелые времена, муж и жена вдруг стали абсолютно чужими друг для друга. Хуже того, Марина винила Даниила в гибели дочери, считала, что в тот роковой понедельник он не должен был покидать их без предупреждения. Казарновский не спорил и не собирался, он винил себя еще больше, чем жена.

Тревога посетила Марину, когда женщина увидела, как возвращается Даниил. Без ребенка. Первые десять минут они метались по пляжу и кричали, звали Инну. Потом Даниил зачем-то полез в воду, бесполезно осматривал прибрежную полосу, пока жена заламывала руки на берегу. Потом был звонок в полицию.

В минувший понедельник, 30 июня, в особняке Марины Игоревны Казарновской было обнаружено бездыханное тело ее дочери Инны, девушки восемнадцати лет. Труп нашла домработница около восьми утра, когда выполняла уборку.

Когда они познакомились, Лев Гуров ни с кем не встречался, всецело поглощенный работой. Со стороны могло показаться, будто он отшельник, не способный заводить отношений с девушками. В действительности же это был просто период в жизни, причем краткосрочный.

Сколько еще я должна была оставаться жалкой, оставаться жертвой в первую очередь в своих же глазах? Почему слова бабушки, слова бывших одноклассников и каких-то случайных людей, с ко- торыми мы не совпали, определили меня?

Дичайшее желание коснуться его, дотронуться до руки, провести пальцами по щеке, обнять или поцеловать просто переполняло, но я терпела.

От близости Олега Сергеевича сердце заметалось в груди, и в животе сладко заныло. Внутри начали оживать бабочки. Я не могла думать ни о чем, кроме того, что он рядом и мы идем под руку. Хотелось растянуть это мгновение до бесконечности.

Я боялась его. Но дело было не только в строгости преподавателя — пугала возможность по-настоящему в нем пропасть. Влюбиться до потери себя.

Что я творю? Шефер — мой преподаватель, и такие диалоги могли сильно испортить репутацию в его глазах. Очень не хотелось стать «Мариной версии 2.0», но что сказано, то сказано. Да и вообще, он тоже хорош… Но перегнула все равно я.

Когда недавно ночью Паша признался, что его топят одиночество и печаль, что ему кажется, будто он живет не своей жизнью и что чувствует себя ничтожеством, мое сердце разрывалось от сочувствия. Хотелось сорваться к нему, обнять его и сказать, что он не плохой и что он не один. В сложные моменты людям это нужно.

Темноту разорвал свет фар, огромная машина всколыхнула воздух. Лев успел ухватить рукав куртки, но Костин вдруг вывернул руку и выскочил из нее. Его тощая фигура застыла на секунду в свете фар огромной фуры, которая неслась прямо на парня и уже не могла остановить свое движение.

Гуров больше не пытался его догнать, а методично шел следом, ориентируясь на хруст веток и прерывистое дыхание. И не спешил. Шедший впереди человек двигался все медленнее, заметно хромая.

– Наталья! – крикнул во все горло Гуров, осторожно перехватив легкое тело. Туфли администраторши торопливо застучали по плиткам. Он почувствовал запах ее сладких духов. И тут же женщина зашлась в крике: – Убили! Убили! Опять убили! Главврача!

Лев Иванович наконец оказался в одиночестве в своем номере. Уснуть будет не так просто, потому что без ответа остался главный вопрос: кто же все-таки убил Марию Петровну Костину?..

На большой двуспальной кровати лежала, вытянувшись, пожилая женщина. Лет шестьдесят пять на вид, высокая и крепкая. Седые волосы ее были заплетены в аккуратную косу, длинное сухое тело – в уютной ночной рубашке сливочного оттенка, в ногах был приготовлен теплый халат, на полу ждали хозяйку такие же мягкие тапочки.

И крик этот Гурову был знаком. Он слышал его уже не раз во время своей работы оперуполномоченным по особо важным делам, убийствам, ограблениям. Так кричат, столкнувшись с жуткой картиной лицом к лицу. Так кричат, когда видят смерть.

Разговор, который должен был быть коротким — растянулся не меньше, чем на час. К его окончанию обе стороны рыдали, а я выбилась из сил. Очень тяжело слушать одну душу, когда в голову бесконечно лезут голоса других.

Сгорело общежитие ведьм мёртвых. Кроме их выпуска больше никого не было, пока не появилась я. Не для этого ли ректору нужно пробуждение моих сил? Чтобы именно я пролила свет на то, что произошло много лет назад?

Я прошептала заклинание, закрыла глаза и сквозь сомкнутые веки различила, как чаши вспыхнули. В груди бешено стучало сердце, пока я настраивалась. Тяжесть собственного тела ощущалась, как никогда ярко, хотелось скинуть оковы бренной плоти и воспарить.

«В похоронное бюро сестер Роу требуется сотрудник. Обязанности и требования просты: не бояться душ, что стремятся перейти в загробный мир, быть обходительным и выполнять требования клиентов. Для собеседования прийти по адресу Холлоу Стрит, 179, самый последний дом по улице, окружен зловещими тенями».

В природе не существует ни темных, ни светлых колдунов, как и не существует хороших и плохих людей. Во всех нас намешано всего понемножку.

Никогда раньше ей не доводилось видеть ничего более прекрасного. Было странно делить мгновения ошеломляющей красоты... с вампиром — ожившим мертвецом, гниющим изнутри.

Вампир, ведьма и оборотень оказались заперты в крошечном домике, скрипевшем и стонавшем под ударами непогоды.

— Какая вы резвая! — сказал Яков, глядя на нее. — И знаете, как волчок вы нравитесь мне гораздо больше. Катаржина рыкнула. Волчком ее еще ни разу никто не называл.

Иногда ей казалось, что при рождении во всех прочих людей что-то положили — какую-то искру и свет, гревшие их на долгом жизненном пути, а ей этого не досталось, и она так и осталась ущербной, неправильной. Она привыкла бороться и побеждать, а не быть слабой плачущей овечкой, которую все должны спасать.

— Под тобой земля разверзнется, если ты однажды перестанешь быть стервой? — спросил Игнат. — Как руководитель Ведомства благоденствия, я всего лишь делаю свою работу, — отозвалась Ка- таржина, поправляя на запястье усыпанный бриллиантами браслет.

У нашего мира есть отслоения, словно чешуйки на шкуре серка, и их очень много. Но увидеть их можно, только если «уйти в тень». Для другого чара в состоянии перехода ты будешь просто размытой фигурой. Когда приноровишься, сможешь исчезать, как я, но пока уложи это в голове.

Кому живется плохо, тот, если умный, — молчит, а если дурак — бесследно исчезает. Знакомые посчитают его психом, которого заботливые санитары из цитадели направили куда нужно. Всем помогут. Всех вылечат.

Прошлое лучше оставить в прошлом. Незачем тащить его в настоящее, а тем более в будущее. Ты красивая девушка, Ника, не стоит хоронить себя и гробить жизнь из-за какого-то подонка.

Внутри нее что-то умерло и оборвалось, полетев в бездну отчаяния. Дэрн ее убьет. Здесь и сейчас. С особой садистской жестокостью. А сойдет ему это с рук или нет, ей уже будет плевать — она будет мертва.

Одно дело — идти на смерть по привычке, и совсем другое — верить, что отдаешь жизнь за других, возможно, близких или друзей. В отличие от них, Кас считал, что мертвому нет никакой разницы. Вряд ли те, кто умирали у него на руках, истекая кровью и корчась от боли, думали о великих целях и прочей ерунде — они просто хотели выжить.

Волны разбивались о берег в нескольких футах от нас, и я мог бы остаться здесь навсегда, целуя эту девушку. Под луной. На берегу.

Я не выпускаю Соню из рук ни на секунду. Невозможно надышаться ею.

Но почему-то мне не наплевать. Почему-то, когда я представляю Коршуна, или Семена, или кого-то еще из этих уродов рядом с ней, меня начинает колотить от ярости.

Хочется свободы. Ну или одиночества. Не знаю, как это лучше назвать.

Я слишком много о ней думаю, о дочке судьи. Это бесит меня, я хочу выбросить ее из головы, но она очень плотно там поселилась. Вросла и пустила корни. Они проросли до самого сердца. Я столько времени мечтал ее найти, потом уже отчаялся, смирился, и вот — бойтесь своих желаний.

Если двое людей нравятся друг другу, то третий не должен вмешиваться.