Весь прошедший месяц Михаил посвящал товарищей в тонкости летной работы. Рассказывал о предполетной подготовке машины, о запуске двигателя, о выруливании и взлете. Заодно заранее распределил обязан¬ности: кто свинчивает с рулей высоты ограничительные струбцины, кто снимает с моторов брезентовые чехлы, кто выбивает из-под колес колодки и открывает люк грузового отсека…

Это был спектакль. Всего лишь представление, призванное искусить искусителя. И у них получилось. Джавад увлекся и поверил. Они были так убедительны, что, похоже, в какой-то момент перестали играть. Или игра стала слишком серьезной.

— Я учился в корпусе паладинов. В шестнадцать, как положено, отправился в Паломничество, которое должно было, — он криво усмехнулся,— «укрепить меня в вере». Вместо этого я увидел несправедливость. Божественных иных богов подвергали гонению. А я не видел разницы между ними и собой.

Они все еще живы, не съедены дикими пещерными пауками, не забиты камнями на главной площади полукровок, не вернулись обратно в Юдоль на казнь… Казнь. Это ждало Мэл дома, если бы Алактир не утащил ее в пещеры? Смерть? Рабство?

Острие устремилось к лицу Мэл, опасно поблескивая в лиловом свете фонарей тренировочного зала. Взгляд синих глаз был решительным и непреклонным. Значит, агрессивная защита. Вот же упрямый белокрылый демон… Малврае медленно обходила его по полукругу, поигрывая двумя короткими клинками. Острие хищно следовало за ней, как готовая к атаке змея. Мэл оскалилась змее в ответ.

Госпожа-мать чуть подалась вперед, не вставая со своего царственного кресла, и приподняла голову раба рукоятью церемониальной плети — символа своей матриаршьей власти. Однажды этот атрибут появится на ее, Мэл, поясе. Наследовать — привилегия тех, кто рождается первым.

Целью Банни был человеческий страх, и она виртуозно научилась его провоцировать. Почему так? Да очень просто. Для сущей питательны любые эмоции, но вызвать у человека страх, ненависть, боль, обиду проще простого, тогда как счастье, радость, удовольствие — это что-то мимолетное, зыбкое, то, что человек сам порой едва может уловить.

Я опустила взгляд ниже и вдруг заметила мелкого суща, похожего на жутковатую пародию той-терьера. Он сидел рядом с Анжелой и скалил на меня зубы. Черные бусинки-глазки были недобро сощурены. Поняв, что я его заметила, сущь-терьер заковылял ко мне на коротких кривых лапах, продолжая рычать и показывать клыки, которые больше подошли бы медведю, чем такой мелкой нежити.

И тут я разозлилась. Да сколько ж можно издеваться? Не давая себе времени на раздумья, я засветила в призрака ловчей сетью. Я планировала пришпилить его к стене и как следует припугнуть, но просчиталась. Сеть была способна сдержать суща, но на призрака, как выяснилось, не действовала, прошла сквозь него, разделив на множество кубиков, как морковку на винегрет.

Обычно призраком становился дух умершего человека, не нашедший покоя после смерти, и был он привязан к месту гибели своего физического тела. В этом месте призрак обитал и оттуда же черпал силу. Человеческие эмоции ему ни к чему, но призрак мстителен и любит вредить, подстраивая пакости. Так что перекрыть вентиляцию или сбросить кабину лифта в пропасть вполне ему по силам и по нраву.

Какой прекрасной кажется жизнь за несколько мгновений до смерти. И почему люди не ценят каждый свой день, каждый миг? Просто жить. Просто чувствовать тепло солнца и порывы ветра. Просто знать, что существуешь, и все у тебя впереди.

От этого аромата у оперативника изнутри волной поднималась тошнота и одновременно острое желание кинуться в приоткрытую дверь. Оттолкнуть дверь ударом плеча, ворваться туда, в этот гнилой мрак, и прекратить все одним рывком. Внутри точно есть мертвое тело, и значит, надо действовать.

Лев молчал несколько секунд. Он почти не слышал, что ему говорит владелец клиники. Лишь втягивал осторожно воздух, и ему не нравилось то, что он чувствовал. Густой запах с железным привкусом – кровь, свежая.

Лев Гуров проводил его удивленным взглядом. Навряд ли Егор ходил в аптеку за лекарством, бинокль для этого не нужен. Странное поведение и странный предмет. Нет, парень явно что-то скрывает. Нехорошо, когда подросток бродит по ночам по улице без присмотра взрослых.

В одном из районов города исчезновения женщин превратились в пугающую серию с похожими обстоятельствами картины преступления. Разом в вечернее время рядом с домом пропали три женщины, их обезображенные тела были найдены в озере рядом с районом новостроек, где все трое и проживали.

Одной рукой опер осторожно проверил пульс у старика, что лежал, раскинув ноги и руки на ступеньках. А другой уже вытаскивал из кармана телефон и набирал простой номер: — Алло, скорая, срочно бригаду на Юбилейный проезд, четыре…

– Помогите! – крик был едва слышным, дребезжащим. Но полковник Лев Иванович Гуров мгновенно его узнал — это кричит слепой старик-сосед из квартиры на первом этаже. И кинулся со своего пятого этажа со всех ног через три ступени вниз.

— Давай, — выдохнул Шелестов. Две очереди хлестнули почти одновременно. Пули взбили фонтанчики земли в десяти метрах от цепи американцев, зацокали по камням, срезали ветки с чахлых сосенок. Эхо заметалось между пиками, множась и усиливаясь.

И тут они с Марией попали под такой шквал огня, что Буторину пришлось самому падать за камни и не высовывать головы. Рядом взвизгнула Мария, и Виктор пополз к ней, думая, что девушка ранена. Он подполз и увидел, что Мария лежит между камнями на боку, закрывая собой рацию, а рядом с ней на камнях осколки стекла и обломки корпуса рации.

Борис подозвал товарищей. По его мнению, нападавшие пришли с юга, оттуда, где склон был более пологим, поросший молодым редким леском. Там трава была примята, виднелись следы нескольких групп. Они окружили лагерь и ударили одновременно. Но эсэсовцы, судя по позам убитых, приняли бой и отстреливались яростно, прикрывая отход... Кого? Самого Клаусена?

Удар топора пришёлся по спине, но не плашмя, а лезвием, разрубая китель и плоть. Эсэсовец взвыл от боли и упал, но второй, тот, что держал женщину, мгновенно выхватил пистолет. Выстрел хлестнул сухо и резко, расколов весенний воздух. Крестьянин схватился за грудь, удивленно посмотрел на расплывающееся алое пятно на груди и медленно осел на колени, а потом завалился на бок, лицом в пыль.

Раздался выстрел. Потом ещё один. Кто-то из крестьян попытался спрятать мешок с мукой — его уложили на месте короткой очередью, даже не взглянув на упавшее тело. Эсэсовцы были озлоблены до предела: они знали, что там, за перевалом, их ждет плен, но все еще тешили себя надеждой, что американцы обойдутся с ними мягче, чем русские.

Немец вдруг выронил котелок и схватил автомат. Оперативники бросились в разные стороны, пытаясь укрыться от пуль за стенами. И тут же вдогонку им ударила длинная автоматная очередь. Коган прыгнул в укрытие последним, задержав взгляд на несчастной девочке. Эта заминка едва не стоила Борису жизни…

Девушка с белилами на лице лежала посреди комнаты. У нее были длинные иссиня-черные распущенные волосы, тонкие изящные руки, кукольное личико. Слева на виске виднелась рана, кровь в которой успела запечься и почернеть. На ней был надето традиционное японское женское кимоно красного цвета с большими белыми цветами.

Представьте, перед вами сидит хороший улыбчивый знакомый, и в один миг его лицо суровеет и становится жестким, как у самурайского воина на средневековой гравюре.

Водитель рейсового автобуса с труднопроизносимой латышской фамилий в этот миг потерял хваленое прибалтийское хладнокровие. Он дико завопил, вцепился в руль обеими руками и потянул его на себя, словно штурвал самолета. Ногой он до пола вжал педаль тормоза, но было тщетно!

- Мицуко, отдай мои деньги, сволочь! – завопил Журавлев и, толком не соображая, что делает, бросился к обидчику. Одним броском он оказался около Мицуко, вцепился в его футболку мертвой хваткой. Орояма схватил нападавшего за руки, попытался оторвать от себя.

- Гражданин Журавлев! – строго спросил его Агафонов. – Какое вы имеете отношение к убийству японской гражданки, являвшейся служанкой у профессора Мицуко Орояма? - Так ее убили! – простодушно изумился инженер. – А я-то думал: куда профессор так поспешно скрылся?

- Она – гейша! - с уверенностью знатока японской культуры заявил Сизиков. - Кто гейша? – раздраженно переспросил Агафонов. – Ты в своем уме? Какая гейша в Сибири, откуда она здесь возьмется? У нас в областном центре неандертальца реальнее встретить, чем гейшу на улице увидеть.

Он говорил, и я слушала, и внутри меня росло странное чувство. Не жалость — для жалости нужно быть включенной в его боль. Это было узнавание. Я видела таких людей. Они не спиваются, как Долгов, не озлобляются, как Геннадий. Они просто выключаются. Как лампочка, у которой кончился ресурс. Выключатель щелкнул, и света больше нет.

Грунтовка, по которой я прыгала на своем БМВ, объезжая ямы, была вся в маслянистых лужах и следах тяжелой техники. Ямы тут не засыпают принципиально — видимо, чтобы подчеркнуть концепцию тотальной безнадеги.

Я осталась в полутемном подъезде, прислушиваясь к себе. Странная смесь чувств: жалость, брезгливость, раздражение. Жалость — потому что человек сломался, и сломался окончательно. Брезгливость — потому что выбрал не борьбу, а падение. Раздражение — потому что потратила утро на то, что и так было очевидно с самого начала. Но кодекс есть кодекс: нельзя отметать версии, не проверив их лично.

В конечном счете дело было не в деньгах. Дело было в азарте. В том остром, сладком чувстве, когда ты берешь в руки первую тонкую ниточку и чувствуешь, что на другом конце что-то есть. Что-то большое, опасное и живое. А когда в игру вступает настоящий азарт, все остальное — усталость, жара, риск, даже страх — отходит на второй план. Главное — не отпустить нитку. И продолжать тянуть.

Моя работа — ходить по краю, где заканчивается курортный рай и начинается человеческое дно.

Отпуск был принесен в жертву. Но жертва, как мне казалось, того стоила. Потому что эта история с обгоревшими самокатами явно была не просто хулиганством. Она тянула на большую ложь и, возможно, на большую кровь. А это, как ни цинично, самый интересный вызов для человека моей профессии.

Сердце заколотилось где-то в горле. Она снова показалась в окне. Ее лицо озарила резкая вспышка от экрана, а следом широко раскрытые глаза уставились прямо на меня. В них не было страха – только обжигающее изумление пополам со злостью. Я затаил дыхание, кончиками пальцев ощущая холод оставшегося в руке камня.

Боль переросла в надежду – хрупкую, как первый лед на озере. Она крепла, пуская корни в глубину души и подталкивая меня к безрассудству. К тому единственному жесту, который мог либо все исправить, либо окончательно меня уничтожить. Это было отчаянное, искреннее желание наконец почувствовать себя живой. Почувствовать себя нужной.

Глядя на то, как его губы мягко касаются запястья, я поняла: слова попали в цель. Они стали якорем, который удержал его в этом шторме. Кэмерон сражался с демонами, и они были ничуть не слабее моих. Прошлое давило на него в стенах родного дома, а мне – являлось в кошмарах. Но стоило ли оно того, чтобы отдавать ему наше будущее?

Я нуждалась лишь в Кэме. В моменты, когда мир вокруг рушился, он всегда оказывался рядом. Этого было достаточно, чтобы я хотела принадлежать ему без остатка. Он поднял голову, и во влажном блеске глаз я увидела отражение собственной души. Этот щемящий, беззащитный взгляд невозможно было не узнать. Нам обоим годами приходилось носить маски, притворяться сильными, и прятать шрамы под спортивной форм

Впервые за долгие месяцы в груди не было привычного свинца. Не было страха. Только легкость. Казалось, достигнув самого дна, я нашла там не гибель, а точку опоры. И теперь я могла оттолкнуться, чтобы наконец выплыть – к свету, к воздуху, к настоящей жизни.

Но, с другой стороны, у меня нет родителей (Лелик не в счет), нет братьев и сестер, нет бабушек и дедушек, даже тети какой-нибудь двоюродной и то нету. Ну, это уж лишнее, говорит же Светка, что родственники приходят только на похороны, а в жизни от них нет никакой пользы.

Я спрашивала психолога, потому что ничего не знала о своем раннем детстве. Больше того, я мало что помнила. Не было у меня ни воспоминаний, ни фотографий, и мелькало в словах психолога выражение «детская травма». А в чем там было дело, никто не говорил.

И я не стала спрашивать, почему он сам ничего не сказал мне. Ясно же, что я бы все равно не смогла быть с ним откровенной, и вообще, не зря у меня не получалось с парнями и подруг у меня не было. Мы, все пятеро, были отравлены тем временем, которое провели у Крысолова. Мы были как будто заморожены.

Под воздействием музыки лицо его непрерывно менялось – на моих глазах он превращался то в молодого человека, то в зрелого мужчину, то в дряхлого старика, тронутого приближающейся смертью… В какой-то момент вместо человеческого лица я увидела обнаженный череп с черными провалами глазниц…