По времени — никакой системы не наблюдается. По месту — тоже ничего повторяющегося. По способу — пожалуй, есть над чем подумать.

Литература не должна быть точным отражением реальной жизни, иначе зачем она вообще нужна. Если в книге все как в жизни, то зачем ее читать? Можно просто в окно посмотреть и увидеть все то же самое.

Вы должны сделать документ еще быстрее, чем вы умеете. Ровно на два дня быстрее, чем вы умеете. И принести его мне

Оценивать нужно не слова, а факты. Человек сказал вполне конкретную фразу, и правда состоит в том, что он счел нужным ее сказать. Понимаете разницу?

А почему палач убивает их именно сейчас и именно подряд? Все преступления совершены от трех до двух с половиной лет назад. Когда он узнал, кто является преступником?

Все четыре жертвы были убиты палачом там, где и обнаружены. Стало быть, у всех четверых есть какой-то общий знакомый. Человек, которого они не боятся, которого знают и спокойно подпускают к себе поближе.

Я закатила глаза. – Какой бред! Если вселенская справедливость существует, то наказание должно быть соразмерно преступлению. Кстати, в этом случае Рома должен попасть под трамвай и лишиться ног, но что-то мне подсказывает, что с такими навозными жуками ничего плохого не происходит. Бессовестные люди живут получше многих.

Зря говорят, что внешность – не главное. Я как человек, чья работа – помогать людям становиться красивее (пусть теперь, в основном, мертвым), могу сказать с полной уверенностью: внешняя красота составляет восемьдесят процентов успеха.

Сема достал из кармана прозрачную бутылочку и быстро наполнил два малюсеньких пластиковых стаканчика. Когда он успел достать их из тумбочки, – загадка. Я возмущенно посмотрела на него: пить с покойниками на рабочем месте – это уже за гранью добра и зла.

Сзади послышался то ли стон, то ли вздох. Я моментально обернулась и почувствовала, как на затылке зашевелились волосы. Покойник, сопя, стал медленно вытаскивать руку из-под простыни. Мое сердце остановилось, в желудке что-то сжалось в тугую пружину. – Зомби! – заорал Семен, сгреб меня в охапку и вылетел в коридор.

Лучшая работа – это, без всякого сомнения, высокооплачиваемое хобби. Жаль, что я так и не нашла того, кто будет платить мне за просмотр сериалов.

«Вот она, цена успеха, – думал Гуров. – Не зависть коллег-поваров, не злоба официантки. Холодный, выверенный расчет того, кто считает, что имеет право распоряжаться чужими жизнями как активами. Устранил риск – получил прибыль. Цинизм, доведенный до логического завершения».

Они вошли в здание, прошли через КПП. В руке Гуров крепко сжимал жесткий диск. Это был не просто носитель информации. Это был вызов. Вызов, брошенный системой, которая считала, что можно все спрятать в цифровом хаосе.

Сидя в микроавтобусе, который вез их обратно в центр, Гуров подводил итог. Артем Пономарев был не убийцей. Он был ложным флагом, разменной монетой в чужой игре. Его вина состояла лишь в том, что он оказался удобным. Истинное преступление лежало глубже.

Доронин замер, почувствовав, как почва уходит из-под ног. Этот молодой, наглый щенок не понимал, с кем разговаривает! Внутри все кипело от бессильной злости. Он видел, как сержант достает из сумки рулон ярко-желтой ленты с черными надписями: «МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ. НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ».

Он смотрел не на тело, а на этот абсурдный спектакль: величайший шеф-повар его ресторана сидит замертво перед своим же шедевром. Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке: «Сердце. Должно быть, сердце. У всех этих гениев – сплошь нервы и сердце. Но этот оттенок… Этот проклятый, лиловый оттенок кожи…»

Олег Верещагин сидел неестественно прямо, будто на важном совещании, а не за ужином. Его правая рука лежала на краю тарелки, едва касаясь вилки из матового серебра. Левая рука безвольно покоилась на колене. Голова была чуть запрокинута, взгляд широко раскрытых, остекленевших голубых глаз устремился куда-то вверх, на резные плафоны люстры.

Вышла замуж за архитектора Рудольфа Гамбур- гера, от него и родила двух очаровательных малы- шей — с разницей в четыре года. В Шанхае, где муж работал архитектором, одновременно заседая в местном муниципальном совете, она стала со- трудничать с советскими разведчиками, общалась с Рихардом Зорге.

Текли дни, прошла еще неделя. Безнадежность одолевала. Шандор дважды выезжал на встре- чу с агентами — в Базель и в Люцерн. Поступала информация об осторожных закулисных контак- тах представителей Германии и Великобритании.

— Рад за вас, — улыбнулся Меллер. — Приятно поболтать с законопослушным человеком. И вы не поверите, господин Радо, большинство лю- дей — именно такие. К сожалению, не все. Парши- вая овца, как говорится, все стадо портит.

Смолин отлетел быстрее пули, выбежал на заднюю сторону, заспешил к дебрям акации, кото- рые прорезала пешеходная дорожка. Он нырнул в эти дебри в тот момент, когда из арки выбежа- ла группа лиц. Справа дом — жилой, каменный, с четырьмя подъездами и четырьмя этажами.

В одиннадцать утра Шандор вошел в агентство на улице Маршаль. В вы- ходные работа замирала. Часть со- трудников присутствовала, выполняя дежурные обязанности, но их было немного.

Мимо проносились автомобили — фырчали моторы, шелестели шины. Внезапно наступила тишина — все проехали. Шандор закурил — никак не мог избавиться от пагубной привычки. Впро- чем, особо и не стремился.

– Ветер говорит со мной. Он предупреждает меня об опасности. Я знаю, что Лорел Сноу грозит опасность. Я пытался предупредить её, но она не слушала. Кошмары не прекратятся. Я должен до неё достучаться

Лорел знала о шарлатанах, которые промышляют холодным чтением – вылавливают микродвижения лица, подмечают малейшее замешательство и превращают его в нечто, что звучит как истина. В некотором роде это искусство. Искусство извращённое, манипулятивное. Но оно действует. Возможно, Конекс куда изощреннее в нем, чем ей представлялось.

Гек сам был снайпером, и его учили, как избегать камер и сливаться с окружающей обстановкой так, чтобы тебя не заметили даже лучшие цифровые глаза. Стрелок, вероятно, использовал переулки и пешеходные маршруты, возможно, даже общественный транспорт. Никакой машины, которую можно отследить, никаких номерных знаков, которые можно проверить. Да, стрелок определенно был хорош.

Она заслужила это. Правда обрушилась на нее каменной глыбой – боль запульсировала в груди, застучала молотком по черепу, застлала пеленой глаза. Мозг распух, отяжелел и раскис, и мысли вязли в нем, пробиваясь с мучительной медлительностью. Карма, это карма настигла ее. Мириам доковыляла до своей машины, сунула руку в карман, нащупала ключи.

Пусть это даже не его юрисдикция, оставить все просто так он не мог. Не мог, потому что в квартире была кровь. Не мог, потому что пропал его брат. Уолтер надеялся на помощь Лорел. Он и сам обладал хорошей интуицией, но мозг Лорел был устроен таким образом, что мог складывать кусочки самой сложной головоломки. У него самого в данный момент ничего не складывалось.

Вполне возможно, кто-то из прихожан общинной церкви Дженезис-Вэлли и впрямь хотел отомстить за смерть Зика. Многие годы он был духовным лидером, и кое-кому из них было наплевать, что мессия оказался монстром. Они последовали бы за ним прямо в огонь и назвали бы это верой. Но Лорел понятия не имела, где он вообще находился последние шестнадцать месяцев.

Я воздержалась от комментария о том, что у него оно не такое уж и тяжкое. Следить, чтобы музы пребывали в хорошем настроении, — не титанический труд. В Аполлоне крылся огромный потенциал. Из него бы получился отличный верховный бог.

Афина выгнула брови, и я прекрасно поняла ее скепсис. Слова «терпение» и «Зевс» абсолютно не сочетались друг с другом.

— Ты действительно смелая, — произнес он так тихо, что слышала лишь я. — Или хочешь такой быть. Ты стала бы для меня достойной парой. Что скажешь? — Никогда.

— Я не отличаюсь терпением, — тихо откликнулся он. — Значит, придется научиться.

Что-то в этом есть. Как говорил Калхас в больнице? «Ты делаешь зримое незримым».

И кто бы какую жизнь ни прожил — богатую или бедную, счастливую или нет, красив он или уродлив, — все равно однажды он будет лежать в земле. А останется лишь память…

Когда начинается рушиться мир? Тогда ли, когда отец отдает собственную дочь в чужое государство в качестве политического заложника, лишь бы удержать власть? Или в тот миг, когда идеально выверенный план внезапно идет наперекосяк из-за чьей-то детской дерзости?

Никому никогда не познать боль другого человека. Но все же битый поймет битого. Хоть немного, но попытается это сделать.

Как же иногда времени бывает много. Дни тянутся в ожидании чего-то или кого-то. Встречи кажутся самыми драгоценными и незабываемыми, а разлука бесконечно долгой и мучительно пустой. Как же иногда времени бывает мало. Оно ускользает сквозь пальцы, словно воздух. Сколько бы ты ни сказал — этого всегда недостаточно: ни слов любви, ни прощения, ни простой благодарности.

Признаться другому человеку, кто ты есть на самом деле, всегда тяжело. Особенно если ты сам еще не разобрался в правде и не знаешь, что с этой правдой делать дальше.

Сколько же видов любви существует? Наверное, столько же, сколько душ во всех трех мирах. И у всех она — любовь — разная: продажная, мимолетная, первая и последняя, громкая и тихая, взаимная и невзаимная, наивная и жестокая, одержимая, опасная, случайная и неизбежная, слепая… всепоглощающая любовь…

«Молекулы дыма впитали влагу в лёгких Янагида‑куна и увеличились в размерах… Именно поэтому свет получился белым»

«Сколько лет я потерял? Десять? Нет, больше… Ах, если бы можно было повернуть время вспять»

«Большинство учащихся, включая Такэто, были либо сконцентрированы на себе, либо же не хотели иметь ничего общего с теми, чей мир отличался бы от их собственного»

«Есть люди, которые, сколько бы ни упражняются, не могут петь или играть с мячом. Да, у вас с письмом и чтением есть…»