На улице барабанил дождь, и я тоже превратилась в маленькую несчастную тучку, которая не могла удержать слезы в себе.

Сначала Дженни не пришла на занятие и нажаловалась на меня тренеру. Потом объяснила мне физику так понятно, как никто раньше не объяснял. Готовилась, я же видел. Потом выясняется, что она – моя тайная фанатка и сталкер.

Я хотела защитить подругу, хотя лучше бы помогла ей все поднять и ушла, не ввязываясь в неприятности.

Расстояние не замечаешь, если перед тобой определенная цель.

Это было бы самым большим несчастием. Найти приятным человека, которого решилась ненавидеть.

Гордость скорее связана с нашим собственным о себе мнением, тщеславие же — с мнением других людей, которое нам бы хотелось, чтобы они составили о нас.

Чем больше я наблюдаю мир, тем меньше он мне нравится. Каждый день подтверждает мне несовершенство человеческой натуры и невозможность полагаться на кажущуюся порядочность и здравый смысл.

Человек может быть гордым, но не тщеславным. Гордость скорее связана с нашим собственным о себе мнением, тщеславие же — с мнением других людей, которое нам бы хотелось, чтобы они составили о нас.

Очень мало людей, которых я действительно люблю, и ещё меньше тех, о ком я хорошо думаю.

Иногда единственный способ справиться со змеей — просто отрубить ей голову. И сегодня я возьму с собой нож.

Теперь она приглашает меня к себе в гости. Хочет поговорить, пока девчонка будет где-то на дне рождения. Хм. Собирается повести дело начистоту? Или будет и дальше притворяться беспомощной бедняжкой? Впрочем, чего бы она не ожидала от сегодняшнего дня — этого не будет. Готовься к худшему, Вивьен Кэмпбелл!

Хотелось бы думать, что это просто невезение: я случайно попалась в лапы психопатки, такое могло случиться с кем угодно. И все же, кажется, нет. Она действует слишком уж тонко и расчетливо. Но тогда… нет, не понимаю. Бессмыслица какая-то.

При одной мысли о ней меня пробирает дрожь, хотя в гостиной тепло. Амелия… милое, невинное имя — но его носит психопатка, ради каких-то одной ей ведомых целей разрушающая чужую жизнь.

Не могу дождаться! К этой схватке я готовилась дольше, чем Вивьен может себе вообразить. С тех самых пор, как узнала, в чем она виновата. Пусть пока ей это невдомек: но дни мирных прогулок с собакой, дни, когда с Вивьен не случалось ничего страшнее потерянной коробочки для ланча, навсегда ушли в прошлое.

О, планы у меня грандиозные! Бедняжка Вивьен — даже не подозревает, что ее ждет! Что ж, я всего-навсего воздам ей по заслугам.

«Почему мы выбираем Главную? Потому что это улица каждого из вас. Воплощение всей прогнившей, разваливающейся, мерзкой страны. Мы начинаем с Главной улицы, но на ней не закончим. Главная – это только начало».

Единственный способ обеспечить безопасность – вернуться к истокам. Никаких компакт-дисков, никакой оперативной памяти. Если кто-то вздумает заглянуть в его мысли, ему придется войти в по-настоящему закрытую дверь. И это будет непросто. Глупец об этом пожалеет.

– Тот же адрес: Главная улица, дом сто тридцать восемь? – Да, – подтвердил Уокер, – везде Главная, сто тридцать восемь. – И все за один месяц. Кортленд в Миссисипи – первого числа. Лайонс в Колорадо – седьмого. Пембери в Нью-Йорке – три дня назад. – А теперь Грантон в Иллинойсе, – добавила Зои. – Всё одно к одному. Елич присвистнул: – Ну и разброс… Чувак явно копит бонусные мили за перелеты.

Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет порядочное состояние: он сын бывшего управителя у старой графини. У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница.

— Если когда-нибудь, — сказал он, — сердце ваше знало чувство любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, — всем, что ни есть святого в жизни, — не откажите мне в моей просьбе!

«И вот моя жизнь!» — подумала Лизавета Ивановна. В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи?

— Игра занимает меня сильно, — сказал Германн, — но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее. — Германн немец: он расчетлив, вот и все! — заметил Томский. — А если кто для меня непонятен, так это моя бабушка, графиня Анна Федотовна.

- Ага… - многозначительно произнес Шубин. – Семен… Тузик все понял с полуслова. Он нанес пленному короткий удар ребром ладони по шее. Это был такой удар, от которого любой человек мигом теряет сознание на несколько часов кряду.

Переведя дух, разведчики для начала швырнули в сгрудившихся немцев сразу три гранаты. Это были их последние гранаты, но и это не имело сейчас значения. Все три гранаты разорвались с гулким треском, кто-то из немцев закричал, кто-то упал, остальные шарахнулись в разные стороны, упали в снег и стали стрелять из автоматов и винтовок.

- Ходу! – заорал Шубин. Прислушавшись к пальбе и подумав о Семене, Шубин непроизвольно сжал зубы, да так, что ощутил во рту вкус крови. Скольких товарищей он лишился за годы войны – не сосчитать, но все равно он к этому привыкнуть так и не смог.

Первым опомнился Шубин. Он резко вскочил и полоснул длинной очередью в сторону немцев. И мгновенно отпрянул в сторону, чтобы дать возможность остальным разведчикам сделать то же самое. Вслед за очередью, выпущенной Шубиным, прозвучали еще три очереди.

Неожиданно и Кирсанов, и Шубин ощутили себя обездвиженными, да притом столь неожиданно и ловко, что Шубин и понять ничего не успел. Кажется, только что он свободно шел вслед за Кирсановым, и вдруг чьи-то неслышные и невидимые руки обхватили его сзади и зажали ему рот.

Поразило Шубина и то, как умело и слаженно действуют бойцы. Одни проникали в здание, другие их прикрывали автоматным огнем, а были еще и бойцы с огнеметами, которые предварительно пускали гудящую огненную струю внутрь здания.

Вновь раздался сухой треск. Следом звонко раскололась и разлетелась на осколки вазочка, занимавшая верхнюю полочку этажерки. Фарфоровые брызги ударили Дубко по лицу, помешав прицелиться. Пришлось присесть. И вовремя – вновь раздался выстрел. Пуля ушла в стену.

Богданов поманил пальцами вытаращившего глаза Раудсеппа, который не знал, чего ждать. Растерянный и дрожащий, директор медленными шажочками приближался к чекистам. – Вы понимаете, что мы обнаружили? Раулсепп отрицательно помотал головой. – Бомбу, – пояснил Богданов.

Внутри ничего не нашлось, зато позади трубы пальцы нащупали углубление. Посветив фонариком, Рябов обнаружил, что в нишу вложен какой-то предмет, похожий на радиоприемник. Пришлось отвинтить одно из креплений вытяжки, однако возня того стоила. Радиола оказалась самодельным взрывным устройством.

– Место идеально подходит, – кивнул Мяги. Случайно «сюрприз» не найти. Нужно или знать, куда лезть, или выполнить полный демонтаж вытяжки. Наемники повеселели - удача вновь на их стороне. В стене кухни теперь спрятано смертоносное устройство, способное изменить ход истории.

– А вот и вы, Вячеслав Антонович! Заходите, присаживайтесь! – пригласил генерал и без предисловий продолжил: – Есть для группы «Дон» большая ответственная работа. От наших коллег из разведки поступили тревожные известия…

Когда время на выполнение задачи почти истекло, группы приступили к штурму. Пост «противника» у мостика попытался их остановить, но ударная группа прорвалась к сторожке и взорвала рядом с ней взрывпакеты, имитируя уничтожение объекта.

Когда за ним захлопнулась крышка погреба, она еще какое-то время сидела без движения. Потом упала на топчан и разрыдалась. Она знала, что он собирался ее убить. Точно знала. Как знала и то, что в следующий раз он не отступит.

Сегодня он чуть не попался. Так глупо, так бездарно! Они пришли прямо к нему на работу, начали шарить по шкафам, выворачивать наизнанку столы и ящики для инструмента, а он только и мог стоять и тупо таращиться на них. И еще думать: как они узнали, где он работает? Как вообще смогли выйти на него?

Они ворвались в дом и оказались в большой комнате с русской печью и двумя дверными проемами, завешанными цветастыми занавесками. Как только они вошли, одна из занавесок шевельнулась и из-за нее выглянула седая голова деда Трезуба. - Что за черти? – сердито просипел он. - В сторону, дед, - скомандовал Остроумов, и, плечом оттеснив старика в сторону, влетел в соседнюю комнату.

Он услышал, как открываются двери других соседей, как те выходят и интересуются, в чем дело. Услышал, как Наталья с упоением рассказывает всем о «нечеловеческом» крике, который они с мужем якобы слышали через стену. Дальше пошли охи-ахи соседей, и долгий спор о том, стоит ли вызвать участкового, чтобы разобрался в ситуации, или самим выломать дверь.

Сикорин поморщился. Его всегда коробило, когда судмедэксперты «обзывали» трупы специфическими терминами, которые сами же и придумали. Он не мог понять, как можно, глядя на обгоревший труп человека, который еще вчера был кому-то дорог, называть его «угольком» или «пирожком».

Подходя к мосту, молодая женщина замедлила шаг. Предположение сыновей вдруг показалось ей вполне допустимым. Видеть «дохлую» тетеньку ей совсем не хотелось, но развернуться и уйти она уже не могла. Пересиливая страх, женщина обогнула высокий снежный сугроб, прошла еще пару-тройку шагов и остановилась. Неподалеку от опоры она увидела то, о чем говорили мальчики.

Адлер закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. Дробот поднял пистолет. Леонид сделал то же самое. Раздался залп, и эхо выстрелов прокатилось по бетонным стенам бункера. Гильзы со звоном ударились о каменный пол. Адлер медленно осел на пол, и его тело замерло.

Прошло несколько томительных минут. Дробот слышал, как один из них подошел к самому краю, и его тень упала на воду. Майор задержал дыхание, сжимая в руках автомат. Если бы немец решил спуститься, Дробота он непременно бы заметил.

Он вылетел на поляну. Дорога здесь была шире, но и пространство вокруг открытое. Немцы, видя это, приободрились и открыли еще более плотный огонь. Выругавшись, Дробот вдавил педаль газа в пол, пытаясь поскорее уйти с открытого пространства. И тут одна из пуль пробила капот и угодила в радиатор.

В ту же секунду в подворотне послышалась трель свистка, и во двор вбежали трое милиционеров во главе с сержантом. Они держали винтовки на изготовку и, увидев полковника с пистолетом в руке и два тела на земле возле взломанного склада, оружие не опустили. Это Завалкаеву понравилось. Бдительные ребята – мало ли кто мог нацепить ночью в Москве полковничьи погоны.

Бандит с пистолетом в руке услышал что-то за спиной и обернулся, но было поздно. Завалкаев левой рукой перехватил его запястье с пистолетом, сжав пальцы так, что его противник не смог нажать на спусковой крючок. Одновременно правым коленом он нанес сильный удар в солнечное сплетение. Бандит охнул и согнулся пополам.

Завалкаев распахнул дверцу, выскочил наружу и, бросив быстрый взгляд вокруг, приблизился к упавшему. Тот лежал ничком, в распахнутом пиджаке, и под ним расплывалось тёмное пятно. Лицо было искажено предсмертной мукой, глаза широко открыты, а из груди торчала рукоятка финского ножа, всаженного с нечеловеческой силой.

И в этот момент свет погас совсем. Она оказалась в кромешной темноте, встала, как вкопанная, не могла пошевелиться. Горло перехватило от страха. Рядом кто-то был! Она чувствовала это кожей, по которой расползалась липкая паутина. Но это был не Руднев. «Майор, мать твою, ты где?!» К ней приближалось что-то ужасное, то, чего она не видела!

Выстрел буквально подбросил его на сиденье! Олег отчетливо его слышал. Пуля ударила в узкую металлическую полосу над боковым стеклом, прямо рядом с головой. Ничего себе заявочки! Стекло и голова не пострадали. Он машинально крутанул рулем, машина вильнула к правой обочине.

Зрелище прямо-таки иррациональное. Ничего подобного майор еще не видел. Такое ощущение, что инженер Звягин, уже находясь в воде, пытался пробить лед и выбраться наружу. Возможно, так и было. Поблескивали распахнутые мертвые глаза. Нос сплющился о лед. Хорошо просматривались упертые в преграду ладони, остальное туловище, частично пристывшее ко льду.

Физиономия лесника перекосилась, он отступил на полшага, схватил правой рукой висящую рядом на стене двустволку. Все произошло мгновенно, опомниться не успели. Прогремел выстрел! Взвизгнула Дина. Вынуть оружие из кобуры майор не успел, хотя подобные мысли возникали. – Степаныч, ты что творишь?! Прекрати! – заверещал участковый.