Уже через полчаса тридцать рублей из кармана пижона перекочевало к Солисту. Играл цыган неплохо – на дворовом уровне, конечно, – но нервничал и срывался, совершая ненужные ошибки. Скинув выигрыш, сцепил пальцы, потом расцепил и принялся нещадно ими хрустеть.

Перед глазами тотчас возникло черное, оплавленное то, что было раньше шеей, – не менее длинной, не менее белой, чем маячит сейчас перед глазами, в которое вжилось оплавленное янтарное ожерелье, тоже черное, но поблескивающее.

Итоги операции, проведенной у платформы Крюково, поражали. В изъятой конской упряжи, на узде, на налобном ремне, скрытом под челкой боевого, видавшего виды коня, и внутри хомута были заботливо припрятаны не только бриллианты, но и изумруды, и рубины, причем, самой тонкой огранки.

И трех часов не прошло, как прибыла группа с Петровки, снова появились пожарные, и моментально обнаружился вход в подпол, а там, среди осколков взорвавшихся от жара многочисленных банок, обгоревшего хлама и спекшихся корнеплодов – три обгоревших тела.

Адское действо было в самом разгаре. Старый дом полыхал самоотверженно, пылал с такой готовностью, точно был построен для этого. Жаром от него так и перло, близко не подойдешь.

Даже из могилы он пытается контролировать меня. Нельзя отказать ему в упорстве. «Несомненно, я сделал распоряжения на такой случай. Письма – чтобы ты не забыла меня, чтобы мы были вместе. Наслаждайся тем, что считаешь свободой, потому что это лишь длинный поводок, на котором я позволяю тебе побегать. Скоро ты доберешься до его конца, и это будет резкий сильный рывок…»

Мы снова пожимаем руки, но он не уходит – просто стоит и смотрит на меня. Я не могу понять выражение его лица. Потом он произносит: – Я знаю, кто вы. «О господи». Я подбираюсь и отвечаю, стараясь сохранять нейтральный тон: – Лицензированный пилот? Вам лучше надеяться, что это так, если вы хотите, чтобы я вас учил. – Вы живете с женой серийного убийцы.

Второе тело, такое же холодное и тяжелое, ложится в мои объятия, и на этот раз я не могу удержать слезы. Онемевшими пальцами приглаживаю подсохшие волосы девочки. Да поможет бог тому, кто это сделал. Да поможет ему бог – потому что я намерена найти того, кто был на такое способен.

Но прежде чем успеваю доехать до полицейского участка, дабы поднять информацию по Шерил Лэнсдаун и Томми Джарретту, я получаю еще один звонок. Из морга. – Привет, это Уинстон, – говорит коронер. – Я подготовил ваших девочек. Вы придете?

Как и все в этом доме, мы оба носим в себе надлом. Он – брат жертвы маньяка. Я была женой маньяка. Наши травмы столкнулись лоб в лоб в тот день, когда пьяный водитель врезался в дом, где я жила вместе с Мэлвином Ройялом. Этот несчастный случай явил миру не только труп сестры Сэма, но и целый след ужасов, протянувшийся на годы в прошлое и в будущее.

Здесь, на дне ночи, воняло стоялой водой и гнилью. Это не был запах чистой воды, как бывает у озера. Здесь было полным-полно старых, застоявшихся прудов, поросших ряской. И у людей были причины держаться подальше отсюда.

Всегда иметь близкого человека на своей стороне звучало чертовски привлекательно. Особенно сейчас.

Строгие режимы всегда заканчивались смертью жестокого тирана, подлетевшего слишком близко к солнцу. Но распространялось ли то же самое правило на магический мир?

Чем больше я узнавала о мире магии, тем больше уверялась в том, что ведьмы и маги вовсе не белые и пушистые. Но моя мама была доброй, заботливой и помогала другим. Кто-то точно допустил ошибку.

Я не хотела это признавать, но мною двигала не только тоска по матери, но и любопытство. Ведьма без своего Дома, без воспоминаний, но с магией. Смогу ли я сделать то, что не получилось у других?

— Если бы у меня был дар, я бы не стала его утаивать. Тем более от самой себя.

— Веришь или нет, но ведьмы и маги защищают друг друга. Магические создания редки и оттого уникальны. Увидев захватывающую дыхание картину, разве ты бы позволила кому-то поднести к ней влажную кисть?

Катерина с ненавистью посмотрела на Воловцова, что его, впрочем, ничуть не задело. Какая разница, как смотрят на судебного следователя допрашиваемые? Ведь в конечном итоге важны показания, а не проявление каких-то там симпатий или антипатий...

Поскольку начала она рано, то в своей профессии преуспела настолько, что знающие толк в телесных утехах мужчины предпочитали «отдыхать» непременно у нее. Катька-шоколадница охотно воплощала в жизнь самые невероятные и горячечные пожелания своих клиентов.

Согласно протоколов осмотра, труп лежал лицом к земле. На нем было осеннее драповое пальто, высокие кожаные ботинки с калошами, теплые суконные брюки, чесучовый пиджак и жилет из того же материала. Одежда нигде не была порвана, лишь запачкана в результате волочения трупа.

– Это я совершил все убийства в Третьем Лаврском проезде. И теперь нет мне прощения, – мужчина в драповом пальто шумно сглотнул и повесил голову, выражая всем своим видом сожаление и покорность. – Совесть меня заела!

Помимо изрубленных топором и исколотых, по вей видимости, ножом Анфисы Петровой и ее дочери Тамары, пристав обнаружил еще одну дочь Анфисы, Клавдию, шести лет, у которой было перерезано горло и исколото лицо, а также сына Петра двух лет, изрубленного едва ли не на куски.

Войдя в квартиру, Емельянов, и правда, увидел распластанную на полу окровавленную женщину, лежащую недалеко от входной кухонной двери. Это была квартирная хозяйка, двадцативосьмилетняя Анфиса Петрова. По всем признакам она была мертва.

Двор был пуст – только он и женщина. Но кто поручится, что пара любопытных глаз не подглядывает в окно?

Пашка издал предупредительный вопль, и все-таки дама с чемоданом не увернулась, он взял ее на абордаж, и оба покатились по перрону, вопя, как оглашенные.

У Моргуна от ужаса закатились глаза. Он сползал по стеночке, бормотал: «Не трожь, сука, не имеешь права…»

Он сделал зверское лицо, палец натянул спусковой крючок. Моргун задергался, вжался в угол. Здоровой рукой он нянчил пострадавшую конечность, та немела и пухла на глазах.

Приземистый решился – выдохнул с разворотом, выхватывая финку с костяной рукояткой и… ахнул, получив резкий удар в живот.

- Вопросы, гражданин? – скрипуче оскалился приземистый, и будто ненароком поворотился, облегчая доступ к предмету, пристроенному за поясом.

У Майкла хватало времени, чтобы подумать. Пастухи часто шли в мафию в качестве убийц и исполнителей; для них это был чуть ли не единственный способ заработать. Майкл размышлял об организации своего отца. Если она продолжит процветать, то станет такой же раковой опухолью, как здесь, и уничтожит страну. Сицилия уже стала землей призраков.

– Кем бы мы были, если б не могли мыслить здраво? Дикарями из джунглей! Но мы можем мыслить, можем договориться друг с другом и сами с собой. Зачем мне вновь устраивать переполох, насилие и хаос? Да, мой сын мертв, и это прискорбно, но я должен достойно нести свое горе, а не заставлять всех вокруг страдать. И потому клянусь честью, что не стану искать возмездия за то, что давно уже в прошлом.

Это был Санни Корлеоне. Его широкое лицо искажала уродливая гримаса ярости. В мгновение ока он взлетел на крыльцо и, схватив Карло Рицци за горло, попытался вытащить его на проезжую часть. Тот вцепился мускулистыми руками в железные перила и весь сжался, втягивая голову в плечи и пряча лицо. Затрещал разрываемый по шву воротник рубашки.

Вито позволил Фануччи спуститься по лестнице и выйти из здания. На улице было полно свидетелей, которые подтвердят, что от Корлеоне бандит вышел живым. Вито наблюдал за Фануччи из окна: тот повернул на Одиннадцатую авеню – значит, направляется домой, возможно, чтобы спрятать деньги. Или выложить пистолет. Вито Корлеоне вышел из квартиры и побежал на крышу.

Прошла всего секунда, а Майкл уже навел пистолет на Маккласки. Капитан полиции с отрешенным любопытством смотрел на мертвого Солоццо, как будто впервые его видел. Никакой угрозы для себя он не чувствовал. С поднятой вилкой в руке повернулся к Майклу, и на его лице застыло такое праведное возмущение, как будто Корлеоне должен был немедленно сдаться или сбежать.

Эти двое были в черных пальто и черных же широкополых шляпах, низко надвинутых, чтобы возможные свидетели не разглядели лиц. Но убийцы не ожидали, что дон Корлеоне среагирует так быстро. Он бросил пакет и с неожиданным для человека его комплекции проворством кинулся к машине, крича «Фредо, Фредо!» Только тогда убийцы достали оружие и открыли пальбу.

– Линус, я не понимаю, о чем ты говоришь. Но если ты не имел отношения к делу Кристине Хартунг, еще не поздно заявить об этом. И тогда мы наверняка сможем помочь тебе и направить твое дело в суд на пересмотр. – Но я не нуждаюсь в помощи. Если мы всё еще живем в правовом обществе, я вернусь домой не позднее Рождества. Или, в крайнем случае, когда Каштановый человек закончит свою жатву.

Обогреватель начинает гудеть, и в слабом красноватом свете его индикатора на стуле, где совсем недавно сидел полицейский, Йесси вдруг замечает маленькую фигурку. Она не сразу понимает, что это каштановый человечек с воздетыми кверху ручками-спичками. И хотя вид у него совершенно обычен, ее охватывает дикий ужас.

За пластиковой пленкой на мостках лесов прямо напротив окон ее квартиры ей чудится некий силуэт. Но если это человек, то смотрит он точно на нее…

Тулин изо всех сил жмет на кнопку сирены, находит зазор в пробке и бьет по газам. Хесс же, сидящий рядом с ней, в это время читает эсэмэску на дисплее своего телефона. Каштановый человечек, входи, входи. Каштановый человечек, входи, входи. Есть у тебя каштаны сегодня для меня? Спасибо, спасибо, спасибо…

Два темно-коричневых плода каштана насажены друг на друга. Верхний совсем маленький, нижний – чуть побольше. На верхнем еще прорезаны два отверстия в качестве глаз. А в нижний воткнуты спички, обозначающие руки и ноги. – Каштановый человечек… Может, его допросить?

– Думаю, мы еще успеем добраться, – говорит он. – Придется, – соглашается она. – Почему они по Денверу-то ударили? – Если они ударили всем боезапасом, этого хватило бы на каждый крупный город Америки, там тысячи боеголовок. Наверное, надеялись, что повезет и они накроют кресло. – Может, им и повезло.

Барри достает из кармана складной нож, а Хелена снимает куртку и закатывает рукав серого свитера. Берет у него нож, садится в кресло. – Что вы делаете? – спрашивает он. – Сохраняюсь. – Что? Ткнув кончиком ножа в левое предплечье над локтем, Хелена проводит лезвием по коже. Больно, брызжет кровь...

Она вновь сидит за своим старым столом в затхлых глубинах лаборатории, застигнутая в самый момент перехода. Боль от смерти в капсуле еще свежа – горящие от кислородного голодания легкие, мучительная тяжесть остановившегося в груди сердца, нарастающая паника и страхя. И затем, когда наконец запустилась программа реактивации памяти и сработали стимуляторы, – облегчение и чистый восторг.

– Твоя дочь жива, и вы снова вместе. Не все ли равно, как? Больше мы не встретимся, но сейчас я должен кое-что тебе объяснить. Есть несколько главных правил, очень простых. Не пытайся извлечь что-то большее из своего знания о том, что случится в будущем. Просто живи своей жизнью. Проживи ее чуть лучше, чем раньше. И никому ничего не рассказывай – ни жене, ни дочери, ни единому человеку.

Барри пытается кивнуть, однако теперь не может двинуть головой. – Я коп, – предупреждает он. – Я знаю. Мне много чего о вас известно, детектив Саттон, включая тот факт, что вы очень везучий человек. – Почему это? – Из-за вашего прошлого я решил не убивать вас.

Она как наяву видит перед собой кресло за пятьдесят миллионов долларов, которое мечтает сконструировать с тех самых пор, как мама начала все забывать. Странно, но раньше оно никогда не представало перед Хеленой полностью готовым, только в виде чертежей в заявке на патент под давно придуманным заглавием «Система для проецирования долговременных всеобъемлющих воспоминаний с эффектом погружения».

Так вот в чем дело! Он исчез, чтобы спасти дочь. Не знаю только, от чего или от кого. Все сводится к Бейли. Остальное – просто мои домыслы.

Оуэн не тот, кем я его считала, по крайней мере, не совсем тот. Есть в его прошлом кое-какие детали, которые мне не по душе, но отвернуться от них я уже не могу. Таковы условия сделки, которую мы заключаем, полюбив. В счастье и в горе. Эту сделку мы должны соблюдать, чтобы любовь не угасла. Мы не отворачиваемся от подробностей, которых не хотим замечать.

– Теперь не знаю, кому доверять, – шепчет девочка. – Мне! – восклицаю я. – Только мне!

– Вы знаете, что он посещал мои занятия двадцать шесть лет назад, но не знаете его имени? – удивляется профессор. – Мы знаем его нынешнее имя, только оно не настоящее, – поясняю я. – Это длинная история.