Колька местами, конечно, ненормальный паренек, но не форменный же идиот, чтобы зарезать и самому вопить, чтобы его же и схватили. Кроме того, он никуда не бежал, а, напротив, поскакал прочь только тогда, когда убедился, что подошла подмога – этого никто не отрицает. И все видели, что он не просто пытался смыться, а преследовал Маркова.

Снизу набирал скорость состав с каким-то ломом, конструкции моста заплясали, как чокнутые, и Колька машинально ухватился за них. Марков тоже взялся обеими руками, но для другого – подтянувшись, как на турнике, он перевалился через балку и полетел вниз.

Ножницы с хлюпаньем вышли из раны, кассирша громко вскрикнула и обмякла… Он ухватил ее за руку, и та провисла как тряпичная. Пальцами принялся стягивать края глубокой раны, весь перемазался в крови, а они расходились, и казалось, что чем больше старался, тем больше расходились.

Он опомнился, замер, снова прислушался – пронесло. Маленькое было зеркальце, тихо разбилось, и потому никто ничего не услышал. Быстро собирая осколки, он изо всех сил старался не смотреть в них еще раз. Выкинул все за окно, потом, трясясь от холода и страха, побежал обратно в комнату. Ему оставалось жить тринадцать часов…

И понеслась! Двое отъехали вместе со стульями. Главарь перевернул стол, столешница едва не ударила по коленям! Посыпалось все, что было на столе – тарелки, кастрюли, недоеденные соленья. Возмущенно воскликнул Зорин, выстрелил в потолок. От грохота заложило уши. Все трое бросились одновременно, словно заранее обговорили свои действия.

Так и есть, субъект далеко не ушел – грузно бежал, подволакивая ногу, постоянно озирался. Ослабла резинка на домашних трико, они сползали, обнажая полосатые «семейные» трусы, развевались полы рубашки. Алексей догнал его без сложностей, толкнул в спину. Мужчина икнул, повалился носом в догнивающие картофельные очистки, взвыл от боли в покалеченной ноге.

Семашко мог делать, что угодно, что он, собственно, и делал! С обратной стороны здания распахнулось окно, забилась оконная створка. Грузное тело вывалилось из дома, фигурант закряхтел, застонал от боли. Ладно хоть не столь прыток, как ранее.

Граждан опрашивали досконально, по нескольку раз. Посторонних машин возле дома не видели. Пару раз подъезжали такси, высаживали пассажиров. Обитателей первого этажа тщательно прощупывали. Из окон соседи точно не выбирались, – уверяли граждане хором. И по глазам было видно, что не врут. Глаза у них были испуганные, но честные.

Шпаковский покачнулся, закатились глаза. Дыхание застопорилось, он стал нелепо жестикулировать. Подкосились ноги, грузное туловище завалилось на книжный шкаф, начало сползать на пол. Сотрудник в бежевом плаще схватил подозреваемого за локоть, но уже не мог предотвратить падение. Шпаковский лежал на полу, конвульсивно вздрагивал, его мутнеющие глаза блуждали.

Чертыхнувшись, сотрудники Комитета припустили за беглецом. Бывают же такие живчики, а на вид не скажешь… Троллейбус еще стоял на остановке. Кто-то сел, кто-то остался. Сурин подлетел к открытым дверям. На что надеялся? Убегать от КГБ на троллейбусе – это что-то новенькое.

Винтовоч¬ные пули могли с легкостью прошить деревянные баррикады сыщи¬ков, и Александр сосредоточил огонь на этом типе. Вскоре пробитый пу¬лей картуз слетел с головы бандита, пропал и сам бандит.

Возле двери лежал подпол¬ковник Туманов. Когда дверь распахнулась, он стоял неподалеку и выравни¬вал стопки «дел» у стены. Ему и достались первые пули.

Сидевший рядом Васильков трижды пальнул в во¬рвав¬шихся молодчиков и резко толкнул его в плечо. После толчка Ефим полетел со стула и больно ударился головой о ножку соседнего стула.

Василь¬ков поднял голову и замер. Уж больно щелчок этот походил на выстрел револьвера. Отложив карандаш, майор переключил внима¬ние на происходя¬щее в коридоре…

Внезапно из круглых бойниц один за другим высунулись два ав¬томатных ствола, и по площади заметалось эхо частых выстрелов.

Бросок вышел не шибко удачным: граната тюкнулась об асфальт короткой рукояткой и, слегка изменив направление, поскакала мимо траектории движения бронемашины.

Что бы я ни сказала, он будет стоять на своем. Он пообещал Патрику, что позаботится обо мне, точнее, о моем отъезде, если я решу вернуться. Я вижу это по глазам. Они погубят его.

Прошло так много времени, а душа до сих пор оголена, как плоть, с которой содрали кожу. Это ненормально — скорбеть так долго. Значит ли это, что я ненормальная?

В английском существует множество простых слов: дорога, машина, дерево, стол, стул. «Папа» в их число не входит — оно острое, как бритва, и тяжелое, как топор. Оно убьет меня, если я произнесу его. Оно убивает меня, когда я думаю о Патрике.

Глядя на то, как мы похожи в нашей аскетичности и пристойности, мне начинает казаться, что мы все герои никому не известной антиутопии.

Я не верю в церковь: в пожертвования и индульгенции, в молитвы и службы, в священников и монахов. Но мне искренне хочется верить в то, что где-то есть что-то величественнее, духовнее нас, то, что может помочь нам, несмотря ни на что, оставаться людьми, при этом не лишая свободы выбора.

Вера – не средство порабощения, не право людей в чёрных простых одеяниях навязать своё мнение. Вера – это свобода. Вера – это надежда. Так я это вижу. Другие – нет…

– Ну, это было не трудно, – рассмеялся Пшенов. – В душе большинства женщин всех возрастов где-то в дальнем уголке живет любовь к брошкам в виде кота!

Я не боюсь грызунов. Они мне просто не нравятся, потому что разносят всякие инфекции и в придачу агрессивны, могут больно укусить. Но при виде этой твари мне захотелось стать кротом, чтобы зарыться в земляной пол и удрать куда подальше. Тварь стояла на задних лапах, ростом она оказалась выше моего пояса. На морде горели злобой глаза, шерсть поднялась дыбом, хвост, похожий на гигантский шнурок.

Будильник прозвенел, как всегда, в пять. С закрытыми глазами я на автопилоте побрела в ванную, приняла душ, завернулась в полотенце, глянула в зеркало... и вмиг проснулась, увидев щекастое лицо с красными полосами над глазами. Я уставилась на незнакомку. Это кто? Потом оглянулась. Ясное дело, за моей спиной никого не было. Значит, я увидела... собственное отражение? Но откуда такие щеки?

По дороге в офис мечта о встрече с выпечкой выросла до такой степени, что я решила притормозить у любимой кондитерской и вмиг рассердилась на себя. Татьяна, неужели у тебя напрочь отсутствует сила воли? Ты не способна затоптать свой аппетит? Перед глазами неожиданно появилось фото, которое показала мне Варвара. Я скрипнула зубами и наступила ногой на педаль газа. В паре «аппетит-Таня» главная – я!

На меня упал шкаф. В первую секунду я растерялась, потом включился разум. Спокойно! Я лежу сейчас в супружеской постели одна, Иван Никифорович еще не вернулся из командировки. Никакой мебели около кровати нет. Есть лишь небольшая тумбочка, но она не способна подняться в воздух и рухнуть на меня. Кроме того, тумбочка на ощупь не шерстяная и не способна облизывать мое лицо.

– Если женщина похудела, значит, еда перестала быть основной радостью в ее жизни. Тощая, похожая на засушенного комара молодая женщина, которая произнесла эти слова, уставилась на меня, окинула оценивающим взглядом и продолжила: – Дорогая, твоя проблема понятна. Я готова помочь. Главное – разлюбить все вкусное.

Павел по стенке добрался до стоявшего в коридоре шкафа и, спустя пару секунд, в его руке сверкнул воронёной сталью его табельный ТТ. «Ну давай, сам напросился», — сквозь зубы процедил Зверев.

Одновременно с тем как Зверев повалил Зинку на пол и накрыл её собой, прогремели два выстрела. Пули пробили фанерную стену, и Зверев почувствовал жуткое жженье в правом боку.

Кулак Зверева врезался в небритый подбородок, но так как он был плотно прижат к плечу, голова коротышки даже не шелохнулась.

Степка обозвал соседа «поганым ментом» и вшивым «интелиге́нтишкой», чем очень сильно разозлил Зверева. В результате чего разбушевавшийся дебошир получил пару увесистых оплеух и едва не лишился ещё одного пальца, но на этот раз уже на руке.

— Наш грабитель тоже невелик ростом и получается, что мог взять чулки для себя! Сердобольный и не связан с криминалом… Выходит, что наш воришка — женщина?

— Пропажу картины мы обнаружили примерно через полчаса, после того, как вошли в дом. Она висела вот здесь, - Сычёв указал на одиноко торчащий гвоздь в стене напротив окна. -Воры вырезали её чем-то острым, а рамку не тронули.

Ничто и никогда не было по-настоящему моим. Но этому моменту... суждено принадлежать лишь нам двоим.

— Знаешь, что я в тебе люблю больше всего?.. Не то, что ты у меня такая умная и талантливая. Даже не то, что ты невероятно добрая и чуткая. А то, что ты остаешься собой даже в такие непростые моменты.

– Риск добавляет жизни остроты. Это как идеальный первый поцелуй: тот, которого ты не ждешь, а он берет и случается.

Моя мама всегда говорила, что судьба — это не что-то неизменное, а всего лишь выбор, который мы делаем каждые день и час.

Страх и предвкушение вдруг перемешались во мне, ведь у меня появилась еще одна причина отдаться судьбе, отправившись в новый неизведанный мир.

Защищать ее - мой долг, пусть даже от самого себя.

Сережа всегда вспоминал о рассвете. Он обязательно наступит, нужно только набраться терпения и подождать. Рано или поздно наступит рассвет, и станет светло. Сейчас же, впервые за все время, в его голову пришла совсем другая мысль: даже если рассвет наступит, то ему на смену снова придет тьма.

В общем, все понятно. Снова чувствуется мохнатая мускулистая лапа Комитета. Они и раньше были влиятельной силой, недаром же Андропов много лет подковерно воевал с Министром внутренних дел Щелоковым, стараясь отодвинуть его от Брежнева, чтобы ограничить возможности. Теперь и прокуратуру хотят под себя подмять. Они теперь главные в стране, захотят всем рулить.

– Пап, но коррупция же действительно есть! – в отчаянии воскликнула Настя. – Как же можно говорить, что ее нет, когда она есть! – Ее нет, – четко и раздельно произнес Леонид Петрович. – При советском политическом и государственном строе ее нет и быть не может.

Пустоты в своей квартире Настя Каменская не стеснялась и не испытывала ни малейшей неловкости, если гостям некуда было присесть. А что такого? Понятно же, что на обычную зарплату невозможно полностью обставить однокомнатное жилье за один месяц. Она честно зарабатывала, начиная со второго курса, переводила по трудовому соглашению материалы для Штаба МВД.

Сын бросил на подружку невольный взгляд, и Елена поняла, о чем он думает. Аленка так плохо одета… Впрочем, и Танюшка, и ее муж тоже ходят черт знает в чем. Покупают то, что есть в магазинах, потому что на то, чего в магазинах нет, зарплаты не хватает, а даже если бы и хватало – связей нужных нет. Похоже, Сережа и впрямь влюблен, раз думает о том, чтобы девочка не стеснялась своего нищенского вида.

Кто ж мог знать, что в этом году концерта не будет… С самого утра по телеку симфонический оркестр играет минорную музыку. Кто-то из властной верхушки умер, наверное. Но кто именно – пока не сообщают. Гости приехали вовремя, все собрались, кроме Михаила Филипповича. Лица у всех напряженные, растерянные. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: раз не сообщают ничего, значит, скончался САМ.

Прикрывшись грязным матрасом, в углу сидел человек. Зверев схватил пленника и бесцеремонно потащил наверх. Это был мужчина, его трясло.

В этот мгновение раздался звон разбитого окна, и началась стрельба со второго этажа. Стародубцева откинуло назад, он заорал и рухнул как подкошенный. Вслед за этим разбилось ещё одно окно, и новые вспышки пламени озарили темноту полумёртвого дома.

В первую очередь Зверева интересовали окна. Как бывший военный, он прекрасно понимал, что если дело дойдёт до крайности, и дом придётся брать штурмом, атакующим придётся несладко.

Зиберман открыл ключом потайную дверь и вздохнул с облегчением. Здесь лежали все его богатства: толстые пачки денег и два кожаных альбома с тряпичными страницами, оборудованными специальными вставками.