Болезнь, дорогая моя дочь, это когда кто-то отравлен микробами и человеческой неблагодарностью!

Ты же понимаешь! Ну был бы я гниющий труп с проломленной головой? Кому от этого легче? А так я могу вот вам помогать… вот сигареты привез, вот стиральный порошок. Долбушин, он сволочь, конечно, но щедрая! Мелочиться не любит! Сколько хочешь денег попроси – даст! Хоть с сумкой спортивной приезжай! Треть московских банков контролирует. Адресок есть, невзрачная такая квартирка в Чертанове! Приезжаешь туда, тебе двойные железные двери открывают, а там на полках деньги! Заходи, бери! Они даже не отмечают, кто сколько взял! Только проверяют, чтоб не псиосный был! Тем нельзя!

Рина запуталась в обилии правд бедолаги Гамова. С ее точки зрения, правда могла быть только одна. Все другие – варианты обмана или, хуже того, самообмана.

Вот я такой весь якобы положительный, а начнется война, и они – уж не знаю с чего – возьмут да и кинутся с гранатой под танк. А я, весь такой благородный, хитрить, может, буду, трусить и вилять. Мало ли какая гадость во мне поднимется? Так что я тогда сейчас волну гоню?

...не забывайте: пока мы живем на свете, мы остаемся вашими матерями и, будь вы хоть сто раз революционеры, имеем право спустить с вас штаны и отлупить ремнем при первом же к нам неуважении...

Либералы, говорил он, — это фасоны, скверные люди, они стоят за то, чтобы отправить священников на виселицу, ввести гражданский брак и развод, признать равенство прав законнорожденных и незаконнорожденных детей и, низложив верховное правительство, раздробить страну — объявить ее федерацией. В противоположность им консерваторы — это те, кто получил бразды правления непосредственно от самого Господа Бога, кто ратует за устойчивый общественный порядок и семейную мораль, защищает Христа, основы власти и не хочет допустить, чтобы страна была раскромсана.

Говорят, в чужую голову не залезешь.
Фигня.
В мою влезали уже столько раз, что живого места не осталось — все всмятку, вкрутую, разобрано, собрано, психосканировано, замескалинено, восстановлено кортисинтом и гиперталамусом и в целом затрахано до смерти.

Ровно полчаса никто не должен ни входить, ни выходить. И запомни: никто – это значит никто. Ни слуга, ни лакей, ни принц, ни мышь в короне.

Когда-нибудь все мы пожалеем, что мало страдали, как недопеченный пирог жалеет, что мало простоял в печи.

Сверху вниз бежали нацарапанные буквы: «Гимли – ты сволочь!» «Почему Гимли? Разве это не гном? Кто может любить гнома? С другой стороны, кто мешает гному быть сволочью, особенно если его никто не любит?»

Для тебя любовь - это пляска гормонов, разбитые носы и пожары в казино. Любовь же - это когда люди спокойно, взявшись за руки, идут по дороге жизни. Если один упадет - другой помогает ему встать

- Послушай!.. Десять рун за пять минут!.. Я не могу запоминать руны с такой скоростью! У меня голова, а не свинья-копилка!

Оно, конечно, я девушка приятная во многих отношениях, интеллектуально подкованная, морально упитанная, с тридцатью килограммами лишних витаминов на талии. Молодые люди дохнут у меня от любви быстрее, чем я успеваю сказать "да". Кроме того, я умею брать кровь из пальца и печатать на машинке.

Так почему-то всегда бывает: приходят все, кто угодно, кроме тех, кого действительно ждешь

Разве мы на "Вы"? "Выки" с большой буквы меня пугают. Может, сойдемся на "тыках"?

Заметьте, я не жду ни первого числа, ни понедельника, ни очередного новолуния... Работать, равно как и умирать, надо экспромтом, не подыскивая для этого красивых дней

Обычная история с тортами. Их хочешь два раза: первый раз купить, а второй раз впихнуть в кого-нибудь...

Для них, как и для примитивных людей, в самой силе и живости сострадания уже заключалась разрядка.

Когда кто-то стыдится себя, захочется ли ему знать про чужие подвиги, зачем ему слушать открытый и честный рассказ от того, кто им обманут?

Просветление снизошло на него ровно на тридцать секунд, и он опять вернулся на тропу желания и кармы. Постнирванная депрессия, подумал он.

Однажды утром менеджер вызвал его в кабинет:
– Ты что-нибудь об этом знаешь? – Менеджер показал на четыре открытые банки арахисового масла. – Вчера их вернули покупатели. – На гладкой поверхности массы в каждой банке были выцарапаны слова: “Помогите, я попал в ад супермаркета!”

Лишь по отдельности дети - маленькие ангелы. Вместе же - стая волчат со своими законами.

Нога порой бывает убедительнее языка. Говоришь: языком «нельзя» – не слушают, объясняешь ногой – всем сразу все понятно

Понимал, прекрасно понимал: то, как он живет, – это не жизнь, это что-то нелепое, постыдное, мерзкое… Руки отвыкают от работы, душа высыхает – бесплодно тратится на мелкие, мстительные, едкие чувства. Пить научился с торгашами. Поработать не поработают, а бутылки три-четыре «раздавят»...

Я обязательно проморгаю что-то хорошее в жизни.

...когда у человека большое горе, он складывает песню, чтобы малость полегче стало.

– Мне кажется, ты мог бы жить в чаще, – сказал Корнелий, когда орущий Мошкин отказался от попыток удушить Чимоданова и убежал обижаться в лес.
– Это точно! Дай мне топор, соль, и я не пропаду! – заявил Петруччо.
– А зачем соль?
– Полезнейшая штука – соль… Промыл дождевого червя, землю из него выскреб, просолил – уже лопать можно. Опять же и лягушек никто не отменял… С голоду не пропадешь.

Кто из нас счастлив в этом мире? Кто из нас получает то, чего жаждет его сердце, а получив, не жаждет большего?..

— Мне кажется, они пытались увлечь мое воображение на край Вселенной, откуда я мог бы взглянуть на вечность и бесконечность… А потом они спрашивали, что я вижу, и я не мог им ответить, потому что видел слишком много. Там царство могущественных сил и тайн, которые не дано разгадать человеку…

– По собственному опыту могу сказать, что жизнь привилегированного ребенка тоже не сахар – это огромная ответственность. Мои родители вечно хвалили меня за «ответственность», и я стремилась оправдать их ожидания. За это пришлось дорого заплатить. По сей день мои брат и сестра изображают абсолютную беспомощность, а мне приходится решать все семейные проблемы.

Все — впервые: я ж никогда ни в каком аппарате раньше не работал. А здесь — свои правила, чаще неписаные. Туда не ходи, здесь не сиди, лови колебания воздуха, в этом туалете не мочись — там только секретари членом машут. Зоопарк. Но и школа. Справки и ответы на жалобы заставляли переписывать десятки раз: никаких лишних слов, ни-ка-ких. Любое лишнее слово может обернуться против тебя, сломать карьеру, а то и судьбу.

...в нашей стране никому нельзя ставить памятники из бронзы — только из пластилина.

Сами же знаете не хуже нашего — где деньги, там и чёрт.

Временами твоя жизнь напоминает маятник, который бросает из одной крайности в другую.

Жизнь научила его не выставлять самое дорогое напоказ.

Итак, этот дом – не просто ящик с иконами. Теперь-то я начинаю замечать следы и приметы супружеской жизни. Они и раньше были на виду, просто я их не видел – потому что интересовался другим.

Любой зверь свиреп и опасен. Может, он и не убьет, зато точно покалечит. Будет царапаться и кусаться, да так, что страшные гнойные раны, заражение крови, лихорадка и десять дней в больнице, считайте, вам обеспечены.

Тогда же во мне зародилась ненависть к собственной стране. Канада источала зловоние безвкусия, комфорта и особости. Канадцы по горло увязли в вещизме и по ноздри в американском телевидении. Идеализм вкупе с аскетизмом сгинули. Осталась лишь мертвящая заурядность. Меня мутило от канадской политики в отношении Центральной Америки, коренного населения, окружающей среды, рейгановской Америки и прочего. Абсолютно все в моей стране мне опротивело. Я не чаял сбежать из нее.

– Это и правда было так страшно, как рассказывают?
– Хуже – о таком не знаешь, как и рассказать.
При воспоминании о событиях, связанных с падением Сеяна, лицо Катона помрачнело.
– Людей убивали сотнями… сотнями, даже малых детей… Некоторые играли со мной, когда посещали дворец. Преторианцы хватали их и закалывали. Для большинства из них такой вид сражения наиболее привычен.

По мне так надо смотреть, ни что люди делают, а с каким чувством они это делают, – спокойно заявлял Хаврон. – К примеру, пол помыть – хорошее дело, но если с истерикой или с лицом недооцененной жертвы, то на фиг не надо. Или бабуленцию через дорогу перевести. Нормальное дело? Нормальное. Но если при этом орать, чтобы все бабуленций через дорогу переводили, и слюной на асфальт капать – то пусть лучше бабуленции дома сидят

Чем деспотичнее мужская забота, тем она надежнее, тут уж никуда не денешься. Девушки же, желающие командовать парадом самостоятельно, чаще всего остаются без солдат

Кого только не занесло в Париж эмигрантской волной! Здесь оказались представители самых разных слоев общества: великие князья, помещики, промышленники, духовенство, интеллигенция, мелкие торговцы. Тут была вся Россия… Обнищавшая, лишившаяся всего.

если просто отвертку покупаешь – служит долго. А если решишь выпендриться и купишь что-то комбинированное, скажем, отвертку с фонарем и плоскогубцами – через два дня окажется на помойке. Так и люди. Пока ты просто молоток – ты служишь. Но как только захочешь быть одновременно шилом или миксером – ты труп

...человек ищет не столько бога, сколько чудес.

Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот, что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее.

Ребенку все можно говорить, - все
От детей ничего нельзя утаивать, под предлогом, что они маленькие и что им рано знать.

В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя.

Сила света ровна, неспешна и незаметна, как движение тайной, сокрытой от всех пружины. Она как морской прибой, как вращение планет, как неустанное созревание пшеницы в полях. Но она же и медлительна, так что порой кажется, будто ее и нет вовсе

Это только кажется, что скатываться можно медленно и со вкусом, любуясь окрестностями. Это назад карабкаешься медленно. Скатываешься же всегда в одно мгновение

я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой и, становясь все более и более отвлеченными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности
выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое. Я любил эту минуту, когда, возносясь все выше и выше в области мысли, вдруг постигаешь всю необъятность ее и сознаешь невозможность идти далее