Она пыталась вернуться к чтению, но через несколько месяцев стала книг избегать, как только поняла, что последними произведениями, которые она прочитала запоем, стали именно те, в которых главная героиня избавляется от неугодного мужа преступными способами.

— Я всегда считала, что писателю интереснее, когда все идет наперекосяк, а не по плану. Единственная профессия, где личный крах можно использовать к собственной выгоде.

Несмотря на решимость сестры и ее недюжинное упрямство, есть на свете горы, которые не так-то просто сдвинуть.

В первую секунду я удивился, во вторую — укорил себя.

Раз Гарриет, войдя на кухню, услышала, как ее сестра Сара говорит кузине:
— От этого Бена у меня мурашки по коже бегут. Он какой-то гоблин или гном, или еще кто. Как хотите, а уж лучше бедняжка Эми.
Тут Гарриет охватило раскаяние: бедный Бен, он никому не может понравиться. Уж ей-то точно. И Дэвид, любящий отец, едва ли дотрагивался до этого младенца. Гарриет вынула Бена из кроватки, так похожей на клетку, положила на большую кровать и села рядом.
— Бедный Бен, бедный Бен, — приговаривала она и гладила его. Он ухватился двумя руками за ее рубашку и встал ногами на ее бедро. Маленькие твердые ступни больно давили. Гарриет пробовала обнять его, заставить смягчиться к ней… Скоро она сдалась и положила его обратно в его ясли, или, может, клетку… Раздался огорченный рев, Бен не хотел лежать. Гарриет протянула ему руки: — Бедный Бен, миленький Бен. — И он ухватился, подтянулся и встал на ноги с триумфальным урчанием и ревом. Четырехмесячный…

Их хвалили за плодовитость и шутили насчет влияния спальни. Они с легкостью отвечали на шутки. Но во всех этих кривляньях был какой-то дурной привкус, и на молодых Ловаттов смотрели уже не так, как прежде. Спокойная настойчивость и терпение, которые свели их вместе, которые вызвали к жизни этот дом и собрали в нем всех этих непохожих людей со всех концов Англии, да и всего мира: Джеймс ехал с Бермуд, Дебора из Штатов, и даже Джессика обещала ненадолго появиться, — эти качества, какими бы они ни были, эти жизненные требования, которые прежде воспринимались с уважением (неохотным или щедрым), теперь обнаруживали свою изнанку: в том, как бледная угрюмая Гарриет лежит пластом на кровати, потом спускается вниз с твердым намерением влиться в общество, но, не сумев, снова уходит к себе; в мрачном терпении Дороти, которая работает от зари до зари, а нередко и ночью; и в капризах и жалобах детей — особенно маленького Пола, — постоянно требующих внимания.

Городок, в котором они жили, за пять лет изменился. Жестокость и преступления, прежде казавшиеся дикостью, стали обычным явлением. По кафе и подворотням шлялись молодежные банды, для которых не существовало никаких авторитетов.

Пятно на семейном счастье — разлад у Сары и Уильяма — исчезло: его затмила худшая беда. Их последний ребенок родился с синдромом Дауна, теперь им нечего было и думать о расставании.

Прошедшего житья подлейшие черты.

- Я люблю вас, Скарлетт, потому что мы с вами такие родственные души. Мы оба отступники, моя дорогая, и низкие себялюбцы. Плевать мы хотели на все на свете - лишь бы нам самим было хорошо, а там пропади все пропадом.

Столько есть всего, о чем надо подумать. Зачем забивать себе голову тем, чего уже не вернешь, — надо думать о том, что еще можно изменить.

Мода бегает по кругу и никогда из него не убежит. Если хочешь одеваться с опережением на месяц – надень брюки своей мамы, в которых она сдавала первую в жизни сессию. На год – вытащи из шкафа платье своей бабушки, сдуй с него окуклившуюся моль и добавь какой-нибудь легкомысленный шарфик.

В таком ответственном деле, как мужское бритье, женщинам нельзя доверять в принципе. У них для этого слишком подвижная психика и слишком большая тяга к экспериментам над своей и чужой внешностью. Оставишь еще какой-нибудь островок на подбородке. Не хочу, чтобы Кареглазов дразнил меня Арамисом.

Первое правило патологической домохозяйки: если о вещи не вспоминали две недели, значит в доме она не нужна! Смело на помойку! Исключение составляют елочные игрушки, зимняя обувь и собственные дети!

Знаешь, чем свинья отличается от нормального человека? Нормальный человек за всё благодарен, даже если ему подарили палочку от мороженого, а свинье услуги оказывать себе дороже. Ей полцарства подари, она заподозрит подвох и хрюкнет, что твоя половинка лучше. Отдай целое царство, скажет: «Ага, заботы с себя хочешь спихнуть?» Подари свои кишки, она прохрюкает, что позвоночник ты будешь хоронить за свой счет.

– Жалобы есть?
– Есть.
– Слушаю вас.
– В шоколад стали мало орехов добавлять.
Доктор Смушкин обозначил губами улыбку.
– Это не по моей части.
– А по вашей что?
– По моей, если бы эти орехи разговаривали.
– С кем? Со мной или друг с другом? – уточнил Чимоданов.
– Да хоть с потолком… Имя!

Отправляясь в эту Школу, я боялся быть… не знаю, как сказать… — Он топнул ногой по полу. — Быть не таким, как вы. А теперь я знаю, что там, где есть кавалерия, кавалерист всегда у себя дома, всегда на родине. Особенно у вас… И я хочу сказать, как принято говорить в кавалерии: «В добрый час!»

Человек, притворяясь, забывает, что маска прирастает к коже, а после врастает и в мясо. Исключений нет, какой бы чужеродной и временной маска не казалась поначалу. Один притворяется слабым и становится слабым. Другой притворяется циником и становится циником.
Ничто не бетонирует душу быстрее лжи. Вода принимает форму того сосуда, в котором находится. А если вода замерзает, то сосуд лопается – и вот она: готовая форма. Нужно быть очень осторожным со временным. Оно очень скоро становится постоянным.

— Внутри временного купола люди не подвержены старению. Мы стареем, только когда покидаем его пределы.

— Ну, слушай. Мне кажется, что это кратер, возникший на месте аварии звездолета, произошедшей бог знает когда. Здесь попадаются кусочки металла, к сожалению, не такие уж крупные, чтобы внятно поведать о чем-нибудь, но все же расплавленные и спекшиеся. Этот корабль, или аппарат, как хочешь его назови, врезался в землю не как метеорит и не на слишком большой скорости, а, скорее всего, при посадке. Следов плазменной реакции здесь нет, но он был достаточно крупным, чтобы взрыть такую яму и уйти глубоко под землю. Я уверен, что его основная масса лежит на приличной глубине…
— А когда ты бывал здесь раньше, в детстве, эта яма уже существовала?
— В том-то и дело, что да.

Милена вообще лучше меня разбирается в людях, а уж от её метких характеристик еще никому не удалось отмыться! Кстати, меня она после первой встречи обозвала "пельмень с сюрпризом".

Встречаются такие люди, они будут ходить за вами и повторять: «Почему ничего не ешь? Не обижай хозяев! Попробуй пельмени!»
Чтобы не вызывать агрессии, я, как правило, наполняю тарелку и не трогаю еду. Или, если угощающий очень уж настойчив, пробую отшутиться, говорю что-нибудь вроде: «Я, как животное, ем лишь тогда, когда испытываю голод». Не помогает шутка, произношу: «Простите, у меня аллергия на любое масло. Съем малую толику, и случится отек Квинке».

Олег всегда говорил, что у нее красивый профиль. Прямая линия носа, высокие скулы, нежные очертания пухлых губ. Да, он любил говорить ей комплименты… У него это хорошо получалось. Вполне искренне. Выходит, обманчива была искренность, двулика. Сначала подняла высоко, потом бросила оземь – живи…

Пока сама Соня пребывала в депрессии да в горестно-обиженном недоумении к своему женскому организму, Екатерина Васильевна все первоначальные заботы на себя взяла, а их с Олегом вроде как отстранила героически.

...кто в какой строй попал, там и сидит. Кто вообще в капитализм, а кто и в первобытнообщинный. Все с трудом говорят на родном языке, у каждого своя армия с пиками, мушкетами, усами и бородой.

Мы сейчас все кайфуем!
Во-первых, мы разбились по республикам окончательно. Хотя у нас единое экономическое, политическое, полуголодное и больничное пространство, но на этом пространстве нет ни хрена и не ходят поезда. Самолёты преодолевают это пространство, стараясь не садиться. Но мы сейчас все разбились по республикам. Все выставили таможни. Потому что в одной республике нет мяса, в другой нет рыбы, в третьей нет хлеба. И мы хотим знать, где чего нет, и хотим это положение закрепить.

Желаешь сделать хорошего человека невыносимым – сделай его частным собственником

Каждому уровню восприятия соответствуют свои аргументы

Девушки – существа странные. В большинстве случаев они обижаются только тогда, когда повода нет или он незначителен. Когда же повод есть, обиды обычно хватает ненадолго. Лишь до тех пор, пока это необходимо, чтобы хлопнуть дверью или произнести «пхе!» с должной степенью негодования.

В моем сердце живет благоговейная и глубокая страсть. Она заставляет меня тянуться к тебе, как к источнику моей жизни, учит познавать в тебе цель и смысл моего существования и, горя чистым и ярким пламенем, сливает нас обоих в одно.

Жалость, со стороны некоторых людей - унизительная подачка, и хочется швырнуть ее обратно тому, кто с ней навязывается.

Опа! Прошу прощения! Акела не промахнулся. Он не в того пальнул!

У них была выработана своя обиходная мимика – когда он решительно, раз и навсегда отмел всю эту мельтешащую пальцевую, локтевую и кистевую суетню и стал просто яснее артикулировать, иногда выражая что-то глазами, бровями, покачиванием головы. Впрочем, дочь уверяла, что слышит его даже из другой комнаты.
– Как?!
– Не знаю. Кожей…

– Ах, бла-аро-одство, – протянул он. – Я себе думаю! Смотри, не забудь. Сама знаешь: тебе тоже кое-чего поберечь стоит. Кое-какую… ценную вещь.
Так что к налету Стеша была готова. Патруль с «со провождавшими» (при румынах крутились три бабы из общежития бывших детдомовок, что на Чкалова: рыбы-прилипалы, плыли вслед новым хахалям, хватая, что приглянулось из мелочовки) Стеша встретила в дверях. Стояла в штопаной шерстяной юбке и в потертой кацавейке, застегнутой на три уродливые матерчатые пуговицы. Истошно кричала:
– Сюда, господа-домнулы дорогие, берите жидовское добро! Вон, на стол все свалила, хватайте! Всю жизнь на них горбатила! Мне самой от проклятых ничого не надо!
– Эт верно, – вдруг подтвердил Сергей. – Степанида – трудовая русская женщина. С детства тут в прислугах.

Я с этих пор вас будто не знавала.
Упреков, жалоб, слез моих
Не смейте ожидать, не стоите вы их;
Но чтобы в доме здесь заря вас не застала,
Чтоб никогда об вас я больше не слыхала.

— Хотя я еще очень молода, но перенесла много горя. Вот уже скоро двадцать лет, как я живу на свете, и двадцать лет, как страдаю. Не знаю, сумею ли я вам все рассказать и хватит ли у вас сил меня выслушать. Много выстрадала я в родительском доме, страдала в монастыре Святой Марии, страдала в лоншанском монастыре — всюду были одни страдания. С чего начать мне, матушка?
— С первых горестей.

Власть старших оказалась сильно ограниченной, они не могли больше распоряжаться нами как рабынями. Не проходило почти ни одного дня без какой-нибудь бурной сцены. Во всех сомнительных случаях товарки советовались со мной, и всегда я вставала на защиту устава и против деспотизма.

Страсти как орлы с железными клювами. Высматривают жертву сверху, бросаются и клюют. Сильный сгонит птицу, и тогда она взлетает и ищет новую добычу.
Бывает, что какая-то одна птица выберет слабого, вцепится в него когтями и долбит, пока не заклюет насмерть. Поначалу каждому человеку опасен лишь один орел, но когда человек ранен и ослаблен, бывает, что и несколько набрасываются разом и долбят уже до смерти.

Идеальная безупречность — вот что отличало здешний мир. Ни один самый мелкий изъян не омрачал этого совершенства: ни единой кривой ветви среди деревьев, ни единой фальшивой ноты в трели соловья. Трава была густая и мягкая, и не мокрая, как оно обычно бывает среди ночи, но чуть посеребренная восхитительно-прохладной туманной моросью.
— Это, верно, рай, — вздохнул Джек.

— Эльфы нас ненавидят, потому что у нас есть души, — объяснил король.

Девушек забирают, когда им исполняется лет тринадцать и они вступают в детородный возраст. Из-за вируса ни одна из женщин моего поколения не доживает и до двадцати.

Возникла догадка: существо не зря треснуло Джейка по затылку! А вдруг оно так предупреждало об опасности — не ходи, мол, в тот тоннель?..

Лара внимательно осмотрела себя в зеркале, но никаких изменений не обнаружила. Жажды, появления которой она так боялась, тоже не было. Значит, несмотря на то, что вчера она залила все вокруг себя кровью, инстинкты вампира в ней не проснулись. Уже хорошо! Как знать, может, и обойдется…

- О, знакомые лекарства! - умилилась Улита. - А пустырничек не пробовал? Две столовых ложки таблеток валерьянки на полстакана пустырника, добавляешь каплю йода для здоровья, перекиси, чтобы булькало, немного зеленки, чтобы цвет был приятный, - и вечный покой в этом мире бушующем! Можно не откладывая отправляться лизать краски!

Она знала, что добро и зло сосуществуют в каждом человеке. Некоторые - по своему выбору или по принуждению - эксплуатируют лишь худшее в себе.

Раджасингх умел распознавать в человеке силу — это входило в его былые обязанности, и теперь он ни на секунду не усомнился в ее присутствии. «Берегись низкорослых, — нередко повторял он себе, — именно они способны потрясти мир».

Долгий и горький опыт научил Раджасингха не доверять первому впечатлению, но и не пренебрегать им.

Хуже гастрита в шестнадцать лет может быть только облысение в двадцать два

Интересно, существует ли такой человек, который сумел бы сохранять абсолютное спокойствие, находясь в одиночестве на лесной дороге ночью?