Если мы спасемся, мы обязаны убедить человечество, насколько опасны сколопендер с компанией — и тогда Мамми, вероятно, тоже спасется… что было бы приятно, но не обязательно.

— Сколько лет вам, дорогая моя? Вы никогда мне этого не говорили.
— Двадцать восемь, — глухо ответила она в платок.
— Это еще не так много. Можно даже сказать, совсем юный возраст для человека, который завоевал мир и потерял собственную душу, верно?

Она была умной, начитанной. Это сочетание делает человека победителем.

Никогда не показывай посторонним, что у тебя на уме. Никогда не раскрывай перед чужими свои карты.

Когда ему говорят «нет», он глохнет и ничего не слышит до тех пор, покамест не скажут «да».

Таковы все женщины — им нестерпимо думать, что мужчина может быть счастлив вдали от них.

Всякая деловая мера по отношению к кому-то — личный выпад. Каждый кусок дерьма, который человеку приходится глотать каждый божий день, есть выпад против него лично. Называется — в интересах дела. Пусть так. Но все равно — сугубо личный выпад. И знаешь, от кого я это усвоил? От дона. От своего отца. От Крестного. У него, если в друга ударит молния, — это рассматривается как личный выпад.

Собрав остатки воли, дон ещё раз открыл глаза чтобы увидеть сына. От сердечных спазм его загорелое, смуглое лицо казалось подернутым синеватой пленкой. Последним ощущением дона стал волшебный ветерок, наполнивший лёгкие свежими запахами возделанного им сада, и солнечный луч, мягко коснувшийся его лица. «Замечательная штука — жизнь», — прошептал Вито Корлеоне едва слышно. С этими словами на губах он и упокоился в мире, не омраченный ни слезами женщин, ни медицинскими потугами продлить муки и тяготы конца.

Ты осталась последней, девятой, чью жизнь я должен забрать. Я бросился за тобой. Я запомнил твой запах навсегда! Но… К сожалению, у меня нет крыльев!

Иногда во мне просыпается нечто, и… я не ведаю, что творю! То, что ты сейчас увидел, это и есть мое… нечто.

Минц, безусловно, продажная тварь, но, как и все продажные твари, почитает себя образцом морали и законности. И ненавидит, когда ему в лицо говорят, что он – продажная тварь. В таком случае эмоции берут у него верх над разумом.

Настя ничего не понимала. Они что, разыгрывали какую-то странную комбинацию? Тогда почему они упорно не обращали на нее внимания, как будто…
Как будто ее здесь не было?
Но она была, она находилась здесь, в трех метрах от них, вся в грязи и крови… Настя посмотрела на свои руки – и поняла, что ни грязи, ни крови на них не было. И что ей совсем не холодно, хотя температура стояла почти нулевая, а была она в одном только вечернем платье.
Штатский тем временем куда-то посмотрел и, поддев что-то ногой, сказал:
– А бабенка была резвая.

Внезапно Анастасия почувствовала, как кто-то взял ее под руку: это был Эдик. Облаченный в смокинг, он был неотразим. Все же если он и был преступник и убийца, то на редкость привлекательный и сексуальный преступник и убийца.

– Поэтому ты контролируешь каждый мой шаг? – осведомилась она. – Ты на кого работаешь, Елецкий?
Вопрос был шуточный, однако от нее не ускользнуло, как побледнел супруг. И как у него дернулся правый глаз. Паническая реакция длилась долю секунды и сменилась его обычными шутками и восклицаниями, но Анастасии хватило.

Примечание для молодых шпионов: избегайте напитка под названием «штрафная». После его употребления можно продать родину, затем забыть об этом и продать ее второй раз. Но наутро вы ни за что не вспомните, куда дели деньги.

Правда и то, что и сами эти господа таланты средней руки, на склоне почтенных лет своих, обыкновенно самым жалким образом у нас исписываются, совсем даже и не замечая того.

- Когда меня любили, я был счастливейшим человеком

— Что случилось? — спросил у Витрувия сын.
— Свершилось плебейское правосудие, — отвечал тот.

Да и важен ли рост, когда в Кирилле есть что-то особенное, нечто манящее. Наверное, это и называют изюминкой или мужской притягательностью.

— На берегах Пунта солдаты носят оружие, совершенно не похожее на египетское. Мой муж привез тебе образцы. Самые разные. Из черного дерева и кедра. И даже одну штуку из металла, который они называют железом.

«Поверь мне», «доверься мне», – все, кроме Иры, знали, что ей, Ире, делать. Почему так все в жизни устроено? Она, что, вообще не имеет права выбора?

Ответить она не успела, дверь распахнулась, на пороге возник Ваня.
– Опс, дико извиняюсь, я вам помешал?
– Мы уже закончили, – Константин Викторович поднялся, – ведь так, Инна?
– Закончили! – с преувеличенной значимостью воскликнул Ваня. – Так быстро?
Директор наградил его убийственным взглядом и хотел пройти мимо парня, но Ваня его задержал и нарочно громко прошептал:
– Константин Викторович, правда, Инна теперь лапочка?

Джентельмены не любят чересчур самостоятельно мыслящих женщин.

Слёзы истощали душу, но когда они не могли пролиться, было ещё тяжелее.

«Что тебя я не люблю —
День и ночь себе твержу.
Что не любишь ты меня —
С тихой грустью вижу я.
Что же я ищу с тоской,
Не любим ли кто тобой?
Отчего по целым дням
Предаюсь забытым снам?
Твой ли голос прозвенит —
Сердце вспыхнет и дрожит.
Ты близка ли – я томлюсь
И встречать тебя боюсь,
И боюсь и привлечен...
Неужели я влюблен?..»

Это только в школе говорят, будто самое важное в человеке - духовная красота. А на деле все совершенно по-другому. Кто станет разглядывать твою прекрасную душу, если ты сама выглядишь, как булочка, или на лице постыдно алеют прыщи? Тот же Ромео ни за что не взглянул бы второй раз в сторону Джульетты, будь та на несколько размеров крупнее.

– Нет. Тебе совсем не интересно, – шептал он, склонившись к моему уху. Его голос завораживал и усыплял. – Ты ведь шла спать? – поинтересовался Влад, заметив утвердительный кивок, он наклонился ближе и осторожно поцеловал со словами: – А быть может, ты уже спишь? Спишь ведь? Такое просто не может происходить наяву, – он провел языком по моим губам, отпустил руки и, притянув, обнял за талию. Мне было так хорошо и спокойно, его губы сводили с ума и заставляли забыть обо всем на свете, я с радостью поверила в то, что все это сон. Ведь во сне нет места угрызениям совести.

Ах, злые языки страшнее пистолета.

Нет в предательстве никакого благородства, лишь слабость, трусость и эгоизм.

Когда у человека горе, с ним не спорят.

Человеку в горе всегда утешительно видеть на столе что-нибудь вкусненькое.

В нашем бренном мире не должно допускать, чтобы наши чувства - пусть даже самые похвальные - властвовали над нами; наоборот, мы должны ими управлять, - да, да, именно управлять ими!

— Вы владеете мудростью любви, — возразил младший каноник, — а это, да будет вам известно, высшая мудрость, какая есть на земле.

Счастливое будущее? Быть может! Но достоверно одно: что настоящее никому из них не кажется счастливым в тот момент, когда растворяются и снова затворяются тяжелые двери, и она исчезает в доме, а он медленно уходит прочь.

Все наши поступки – ступени огромной лестницы, которая ведет нас к самим себе.

— Нам предстоят тяжкие и горькие труды. Когда возникает нужда, Одаренным приходится давать ответ.

Дар — это что-то вроде большого мешка с деньгами, в котором лежат монеты различного достоинства, но все это — подарки богов Света, означающие, что через наделенного даром проходит божественная сила.

Усталость – вот что делает человека человеком! Лишь когда мне плохо, я начинаю что-то понимать. Когда же мне хорошо, я разве только не хрюкаю!

– Он умолк, и дерзость его сменилась робостью.

Вся эта история пробудила мои укоренившиеся страхи и мысли о порочности магии. Как можно оправдать использование магии, если с ее помощью творят такое?! Мне снова вспомнились максимы алхимиков: «Одна из вещей, делающих мороев такими опасными, это их способность творить магию. Никто не должен извращать наш мир подобным образом. Это дурно и с легкостью может выйти из-под контроля».

— Я не выдержу, — прошипела Ангва, шагая по Паточной улице.
— В чем дело? — спросил Моркоу. Ангва ткнула пальцем через плечо.
— В ней! Вампир не компания вервольфу!
— Но у Салли же Черная ленточка, — сдержанно возразил Моркоу. — Она не…
— Ей необязательно что-либо делать! Она вампир, и точка! Присутствие вампира гарантирует любому вервольфу чертовски скверный день! И уж поверь мне, вервольф знает, что такое по-настоящему скверный день!

— Ну, наши законы поновее будут, — сказал Ваймс, — но убийство есть убийство. Слухи уже разошлись. Из-за вас гномы и тролли беспокоятся, и скоро закипят страсти. Вы хотите войны?
— С троллями?
— Нет, с городом. С обнесенным стенами местом, где существует единый незыблемый закон. Его светлость ни за что не согласится…
— Вы не посмеете!
— Погляди мне в глаза, — предложил Ваймс.
— Гномов больше, чем городских стражников, — сказал Пламен, но уже без усмешки.
— То есть вы хотите сказать, что закон — всего лишь вопрос количества?

— Один шанс на миллион, — заверила она, — выпадает девять раз из десяти.

...звери редко приближались к человеческому жилью — современные волки были потомками тех, кто выжил лишь благодаря твердо усвоенному правилу: о человечинку можно обломать зубы.

– Мы – вымирающая раса, – грустно поведал Кварц, когда вся компания выступила в путь под сверкающими звездами. – Юный Яшма – единственный голыш в нашем племени. Мы, видишь ли, страдаем от философии.

– Это когда ты объявляешь ход главным образом для того, чтобы обмануть своих противников, хотя, разумеется, это может создать проблемы для твоего партнера…

В тех немногих случаях, когда в его карманах бренчала лишняя мелочь, он считал своим долгом бросить несколько медяков в церковную кружку для пожертвований – правда, храмы он периодически менял, следуя принципу, гласящему, что человеку нужны все друзья, которых он только может приобрести.

Плоский мир предлагает глазу гораздо более впечатляющие зрелища, нежели те, что можно найти во вселенных, сотворенных Создателями с худшим воображением, но лучшими способностями к механике.

Когда в Толпе начиналась заварушка – а такое иногда бывало, – когда два клана выясняли отношения, всегда был лес ног, сквозь который можно было нырнуть, а однажды, когда Трев всерьез отчаялся, – много плечей, по которым можно было пробежать.