Злодеи наказаны, и плюшки стынут, и кофе настаивается.

Деньги были, причем гораздо больше, чем сейчас. Тогда деньги вообще можно было делать из воздуха. Если есть голова на плечах и не боишься последствий. Тогда Паша вообще об этом не думал, не было повода.

Не удивлюсь, если скоро начнут делать фильмы, в которых ядерная война испепеляет род человеческий — но в финале У ВСЕХ ВСЕ В ПОРЯДКЕ...

Вообще, в мире крайне мало вещей, о которых мы действительно что-то знаем. В большинстве случаев нам только кажется, что мы знаем.

— Ну не знаю, — очень тихо сказала она. — Ты совершенно другого склада.
— Другого склада?
— У тебя такая особенность... Как в песочных часах. Когда весь песок высыпается, обязательно кто-то их переворачивает — и всё с начала.

Чтобы брак был счастливым, муж и жена должны быть из одного теста.

Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра

Плохо было то, что паспортная фотография - лицо с застывшим взглядом исподлобья и сжатыми в ниточку губами - подкрепляла представление о ней как об умственно отсталой, асоциальной личности и убийце, и средства массовой информации растиражировали этот образ. Зато этот снимок обладал одним важным достоинством - он имел разительное несходство с настоящей Лисбет и не давал никакой возможности узнать ее при встрече.

— Чушь, — повторила Лисбет. — Готфрид не единственный ребенок, которого жестоко избивали. Это не дает ему права убивать женщин. Этот выбор он сделал сам. И то же относится к Мартину.
Микаэль поднял руку:
— Давай не будем ссориться.
— Я не ссорюсь. Мне просто кажется, что уж больно красиво получается — каждой сволочи всегда есть на кого все свалить.

Дружба — это всё. Дружба превыше таланта. Сильнее любого правительства. Дружба значит немногим меньше, чем семья. Никогда не забывай. Тебе стоило воздвигнуть вокруг себя стену дружбы — и сегодня ты не взывал бы ко мне о помощи.

Никогда не сердись, никогда не угрожай и заставь человека рассуждать здраво. Главное искусство состоит в том, чтобы не замечать ни оскорблений, ни угроз и подставлять левую щеку, когда тебя ударят по правой.

Вроде бы худая, как доска, а весишь так, будто на тебе надеты не лохмотья, а доспехи из лунной стали.

В голове царил сумбур, мозги словно туманом заволокло. Но сквозь этот туман пробивались тонкие лучи воспоминаний. Ресторан на Рублевке… Полуторалитровая бутылка шампанского на столе… Вертолет… Возвращение домой… Звонок, телефонный звонок… Вальяжный субъект в шикарном пальто с меховым воротником… Раскиданные по столу бумаги…
Это были составные части головоломки, собрать которые воедино являлось ее задачей. На душе скребли кошки, сердце внезапно заныло. Наталья стала искать свои туфли, но под кроватью их не оказалось. Поэтому не оставалось ничего другого, как пробежаться по линолеуму босиком.

...эта ошибка стала нашим индивидуальным ночным кошмаром, и с нею связано наше самое заветное желание – мы бы отдали все, абсолютно все, чтобы исправить свою ошибку и стряхнуть с себя кошмар.

...в это мгновение господин Голядкин дошел до такого отчаяния, так был истерзан, так был измучен, до того изнемог и опал и без того уже слабыми остатками духа, что позабыл обо всем: и об Измайловском мосте, и о Шестилавочной улице, и о настоящем своем…

...господин Голядкин не только желал теперь убежать от себя самого, но даже совсем уничтожиться, не быть, в прах обратиться.

Они только наблюдения собирают, а до сущности вопроса или, так сказать, до нравственной его стороны совсем не прикасаются, и даже самую нравственность совсем отвергают, а держатся новейшего принципа всеобщего разрушения для добрых окончательных целей.

— Значит, у твоей матери трое детей, — продолжала я.
— Пятеро. Было еще две дочери от первого мужа, но их пришлось отослать перед свадьбой.
— Зачем? — удивилась я.
— Так положено женщине, которая заключает новый брак.
У меня округлились глаза.
— Отказываться от родных детей?
— Если это девочки. Вот почему мама не хочет больше замуж.

— Вырасти моего ребенка, — попросила она.
— Нет. Ты будешь жить, — пообещала я. — Все будет хорошо.
Но, едва лишь сказав это, я поняла, что Кийя не выживет. Слишком уж бледной она была, слишком рано начались роды. На лбу у нее выступили бисеринки пота.
— Поклянись, что ты вырастишь его! — взмолилась она. — Только ты сможешь защитить его от нее. Пожалуйста!
И вместе с водами на свет появился кричащий малыш. Царевич. Царевич Египта. Кийя посмотрела на сына. Его громкий вопль разнесся по пустым покоям, в которых не было ни амулета и ни единого изваяния Таварет. Глаза Кийи наполнились слезами. Слуги принесли нож, и я перерезала пуповину. Кийя упала на подушки.
— Его имя — Тутанхатон, — произнесла она, цепляясь за мою руку, как будто мы с ней никогда не были врагами.

Каждый человек – собственник. Хочет всем нравиться. И очень огорчается, когда узнает, что нравится он далеко не всем.

Дайте мне резвую лошадь, стакан хорошего вина, порядочную девушку, за которой можно приволокнуться, и не очень порядочную, с которой можно поразвлечься, и забирайте себе вашу Европу, нужна она мне очень.

Впрочем, настоящие леди редко, на мой взгляд, бывают привлекательными.

Улыбка бесплатна, но ценится дорого.

Вот нехотя с ума свела!

Женитьба мужчине предел кладет.

Вернувшись, я увидела на столе мою кисоньку: она воровато оглядывалась и как-то странно кашляла, точно подавилась. И представьте себе, сначала я ее пожалела! Я сказала: "Бедная кисонька, бедная кисонька!" - и вдруг увидела, что чашка с молоком пуста - вылизана досуха! "Ах ты, скверная кошка!" -
вскричала я и, право же, так рассердилась, что шлепнула ее.

Наша любовь к элегантности и неприязнь к мужской половине рода человеческого почти убедила нас в том, что быть мужчиной - "вульгарно".

...нас собирались потчевать самыми лучшими и самыми вкусными блюдами, а потому мы снисходительно подчинились гостеприимной хозяйке, хотя и в ущерб хорошему тону, который вообще никогда не ужинал, что не мешало ему, подобно всем, кто не ужинает, томиться на званых вечерах особо острым голодом.

Великие события порождаются малыми причинами.

У меня дома мои родные, когда им больше нечего делать, принимаются бранить меня за несдержанность.

Читали мы мало, почти все дамы были довольны своей прислугой, и тем для разговора не хватало.

Платья их ничуть не зависят от моды. "Что за важность, - говорят они, - как мы одеты в Крэнфорде, где нас все знают?" А если они уезжают куда-нибудь еще, этот довод остается столь же веским: "Что за важность, как мы одеты здесь, где нас никто не знает?"

Его любовь к ближнему настолько припахивала порохом, что трудно было отличить ее от ненависти.

Для великой души не существует мелочей.

Левую руку я протянула Силле, правую — Там. Я шла вперед, лишенная всякой воли. Я не могла повернуть назад, хотя мне очень этого хотелось. Мне случалось прежде видеть смерть, даже жестокую смерть, но теперь перед нами предстало нечто, переполненное таким Злом, какого я не ощущала с того мгновения, как Золан открыл нишу в стене.

Миновало мучительно долгое мгновение, и вдруг кожаная торбочка зашевелилась. Я увидела, как из ее горловины появился красный стебель, покрытый семенами и черешками оборванных листьев. Стебель тянулся вверх, пока не поднялся на высоту ладони. Затем он стал толще, и из него выросли тонкие, как нити, веточки. Каждая из них, в свою очередь, начала подрастать. Веточки покрылись свежими листьями и ярко-красными цветами. Теперь растение напоминало уменьшенную копию ягарги — растение, которое нам доводилось видеть только на картинках. А потом…
Цветы, похожие на капли свежей крови, не увядали и не роняли лепестков; они вдруг начали блекнуть. Они становились все белее и белее. Воздух наполнился ароматом.
Рыдания сдавили мне горло. Я не стала медлить ни мгновения и протянула руку.

Использовать Силу бессознательно, неуправляемо — это может быть равносильно обращению к Тьме.

Меня поймали чьи-то руки, потащили назад. Я пошатнулась. Рука протянулась из-за моей спины и закрыла мне рот.
— Молчи!
Еще ни разу в жизни я не слышала в голосе Там такого гнева. Ее ладонь соскользнула с моих губ, а потом ее пальцы впились в мои обнаженные плечи.
— Чувствуй, дура ты этакая, чувствуй! — приказала Там, не отпуская меня.
Часть силы, вызванной заклятием, вытекла из меня. А потом… да, я почувствовала. Нечто мерзкое, отвратительное ползало вокруг меня, и я поежилась от отвращения и страха. Мне казалось, что вокруг меня обвился змей, покрытый шершавыми чешуйками. По всей видимости, чары спали, а это были остатки удара Силы — такой мощи, какой я никогда не видывала.

Внешне мы походим друг на друга, как полагается близнецам-тройняшкам. Мы довольно рано поняли, что наше внешнее сходство можно ловко использовать, чтобы обманывать других обитателей дома, кроме отца, матушки и Дьюти. С ними мы таких фокусов никогда не проделывали.

Если бы я мог, я сидел бы и читал все время.

Детали сейчас неважны. Сперва надо доказать связь.

Вампиры такие… спокойные. Безупречные. Я подхожу к ней… и у меня шерсть дыбом встает. Ничего не могу поделать, это тысячелетний инстинкт! Проблема в том, какие они. Сдержанные, властные… а вервольфы — всего лишь грязные животные. Недособаки.

Над Незримым Университетом грохотал гром. Дождь лился на университетские крыши и, клокоча, хлестал из глоток горгулий, хотя одна или две твари посообразительнее сумели-таки укрыться среди лабиринтов черепицы.

Человеку кажется, что для счастья ему нужен большой оранжевый апельсин. А ему упорно дают красное круглое яблоко. И вот год за годом он заморачивается этим большим оранжевым апельсином. Портит себе кровь, ноет, тоскует. И никогда не скажет себе: зачем мне сдался этот апельсин? Почему бы мне не радоваться тому, что есть? Все равно, если мне начнут давать сплошные оранжевые апельсины, я захочу красное круглое яблоко и буду ныть и тосковать по тому, на что сейчас смотреть не могу. Потому что такая уж я зараза.

Мостовая в этом районе если когда и была, то давно уже скрылась под слоем грязи. Еще пара лет, и прямо сверху можно будет вторым слоем камни укладывать. Людям-то ничего, ноги длинные, а вот животным неудобно: вдоль стены дома, задрав морду с зажатым в зубах куском лепешки повыше, скакала здоровенная рыжая крыса, проваливаясь в грязь чуть ли не целиком. Засмотревшись на попутчицу, я чуть не пропустил нужный переулок, а когда, спохватившись, повернул и осмотрелся, захотелось присесть прямо на дорогу.
Поперек улицы гудел от переполнявшей его силы невидимый и неощутимый для обычных людей Барьер.

Естественнорожденная сказала бы о своих чувствах, генно-модифицированная мыслит логически.