Каждый человек – собственник. Хочет всем нравиться. И очень огорчается, когда узнает, что нравится он далеко не всем.

Дайте мне резвую лошадь, стакан хорошего вина, порядочную девушку, за которой можно приволокнуться, и не очень порядочную, с которой можно поразвлечься, и забирайте себе вашу Европу, нужна она мне очень.

Впрочем, настоящие леди редко, на мой взгляд, бывают привлекательными.

Улыбка бесплатна, но ценится дорого.

Вот нехотя с ума свела!

Женитьба мужчине предел кладет.

Вернувшись, я увидела на столе мою кисоньку: она воровато оглядывалась и как-то странно кашляла, точно подавилась. И представьте себе, сначала я ее пожалела! Я сказала: "Бедная кисонька, бедная кисонька!" - и вдруг увидела, что чашка с молоком пуста - вылизана досуха! "Ах ты, скверная кошка!" -
вскричала я и, право же, так рассердилась, что шлепнула ее.

Наша любовь к элегантности и неприязнь к мужской половине рода человеческого почти убедила нас в том, что быть мужчиной - "вульгарно".

...нас собирались потчевать самыми лучшими и самыми вкусными блюдами, а потому мы снисходительно подчинились гостеприимной хозяйке, хотя и в ущерб хорошему тону, который вообще никогда не ужинал, что не мешало ему, подобно всем, кто не ужинает, томиться на званых вечерах особо острым голодом.

Великие события порождаются малыми причинами.

У меня дома мои родные, когда им больше нечего делать, принимаются бранить меня за несдержанность.

Читали мы мало, почти все дамы были довольны своей прислугой, и тем для разговора не хватало.

Платья их ничуть не зависят от моды. "Что за важность, - говорят они, - как мы одеты в Крэнфорде, где нас все знают?" А если они уезжают куда-нибудь еще, этот довод остается столь же веским: "Что за важность, как мы одеты здесь, где нас никто не знает?"

Его любовь к ближнему настолько припахивала порохом, что трудно было отличить ее от ненависти.

Для великой души не существует мелочей.

Левую руку я протянула Силле, правую — Там. Я шла вперед, лишенная всякой воли. Я не могла повернуть назад, хотя мне очень этого хотелось. Мне случалось прежде видеть смерть, даже жестокую смерть, но теперь перед нами предстало нечто, переполненное таким Злом, какого я не ощущала с того мгновения, как Золан открыл нишу в стене.

Миновало мучительно долгое мгновение, и вдруг кожаная торбочка зашевелилась. Я увидела, как из ее горловины появился красный стебель, покрытый семенами и черешками оборванных листьев. Стебель тянулся вверх, пока не поднялся на высоту ладони. Затем он стал толще, и из него выросли тонкие, как нити, веточки. Каждая из них, в свою очередь, начала подрастать. Веточки покрылись свежими листьями и ярко-красными цветами. Теперь растение напоминало уменьшенную копию ягарги — растение, которое нам доводилось видеть только на картинках. А потом…
Цветы, похожие на капли свежей крови, не увядали и не роняли лепестков; они вдруг начали блекнуть. Они становились все белее и белее. Воздух наполнился ароматом.
Рыдания сдавили мне горло. Я не стала медлить ни мгновения и протянула руку.

Использовать Силу бессознательно, неуправляемо — это может быть равносильно обращению к Тьме.

Меня поймали чьи-то руки, потащили назад. Я пошатнулась. Рука протянулась из-за моей спины и закрыла мне рот.
— Молчи!
Еще ни разу в жизни я не слышала в голосе Там такого гнева. Ее ладонь соскользнула с моих губ, а потом ее пальцы впились в мои обнаженные плечи.
— Чувствуй, дура ты этакая, чувствуй! — приказала Там, не отпуская меня.
Часть силы, вызванной заклятием, вытекла из меня. А потом… да, я почувствовала. Нечто мерзкое, отвратительное ползало вокруг меня, и я поежилась от отвращения и страха. Мне казалось, что вокруг меня обвился змей, покрытый шершавыми чешуйками. По всей видимости, чары спали, а это были остатки удара Силы — такой мощи, какой я никогда не видывала.

Внешне мы походим друг на друга, как полагается близнецам-тройняшкам. Мы довольно рано поняли, что наше внешнее сходство можно ловко использовать, чтобы обманывать других обитателей дома, кроме отца, матушки и Дьюти. С ними мы таких фокусов никогда не проделывали.

Если бы я мог, я сидел бы и читал все время.

Детали сейчас неважны. Сперва надо доказать связь.

Вампиры такие… спокойные. Безупречные. Я подхожу к ней… и у меня шерсть дыбом встает. Ничего не могу поделать, это тысячелетний инстинкт! Проблема в том, какие они. Сдержанные, властные… а вервольфы — всего лишь грязные животные. Недособаки.

Над Незримым Университетом грохотал гром. Дождь лился на университетские крыши и, клокоча, хлестал из глоток горгулий, хотя одна или две твари посообразительнее сумели-таки укрыться среди лабиринтов черепицы.

Человеку кажется, что для счастья ему нужен большой оранжевый апельсин. А ему упорно дают красное круглое яблоко. И вот год за годом он заморачивается этим большим оранжевым апельсином. Портит себе кровь, ноет, тоскует. И никогда не скажет себе: зачем мне сдался этот апельсин? Почему бы мне не радоваться тому, что есть? Все равно, если мне начнут давать сплошные оранжевые апельсины, я захочу красное круглое яблоко и буду ныть и тосковать по тому, на что сейчас смотреть не могу. Потому что такая уж я зараза.

Мостовая в этом районе если когда и была, то давно уже скрылась под слоем грязи. Еще пара лет, и прямо сверху можно будет вторым слоем камни укладывать. Людям-то ничего, ноги длинные, а вот животным неудобно: вдоль стены дома, задрав морду с зажатым в зубах куском лепешки повыше, скакала здоровенная рыжая крыса, проваливаясь в грязь чуть ли не целиком. Засмотревшись на попутчицу, я чуть не пропустил нужный переулок, а когда, спохватившись, повернул и осмотрелся, захотелось присесть прямо на дорогу.
Поперек улицы гудел от переполнявшей его силы невидимый и неощутимый для обычных людей Барьер.

Естественнорожденная сказала бы о своих чувствах, генно-модифицированная мыслит логически.

Он никогда не поймет, как страшно было бы, если бы погиб он. Не поймет… Потому что, похоронив меня, он продолжал жить… Как бы там ни было, но он продолжал жить, а я… я бы не смогла. Я бы умерла, точно знаю. Да и этот разговор, он был не в первый раз. Пять лет назад, когда я вернулась… тогда все было хуже — Киану просто чуть не убил. Даже душить начал, а потом сполз на колени, сжал в объятиях и говорил, говорил, говорил… а простить не смог. И вот моя самая страстная мечта сбылась — простил, а я… я сволочь неблагодарная.

— Я тебе не лгал, женщина.
Воин произнес это очень спокойно, приглушенным таким голосом, но такое ощущение, что сейчас грянет гром. И он таки грянул!
— Не лгал, значит! — Я подскочила, повернулась, узрела стоящего рядом Аравана и потребовала: — Ар, напомни, сколько у этого насквозь лживого права левого трицепса жен, наложниц и тьяме!
А тишина продолжала нависать, и я непонимающе взглянула на молчавшего брата и гневно поторопила:
— Ар?! Так сколько у него жен?
Брательник перевел взгляд с меня на светловолосого кобелину, сглотнул и тихо ответил:
— Ни одной.
На мгновение у меня мелькнула мысль, что надо мной прямо сейчас издеваются. Нет, мне мало было папандра, так теперь еще и Ар. И поэтому я прямо спросила:
— Ты издеваешься? — Брат, все еще весь напряженный, как-то странно на меня смотрел. — Ты же сказал, что у него пол-Иристана в постели перебывало! Я так поняла, что он тут вообще всех имеет с завидной регулярностью!
Почему-то после этого в абсолютной тишине раздался чей-то смешок.

— Начинается… — прошипела мама. — Вот в этом ты вся в своего отца — пусть я сдохну, но мои враги сдохнут раньше!
— А что в этом плохого? — удивилась я.
— Да ничего, Кирюсь. Совсем ничего! Разве что такой подход к жизни значительно эту самую жизнь сокращает!

— Понятия «везение» не существует. Есть только адекватная или неадекватная подготовка к существованию в окружающем мире, существующем по статистическим закономерностям.

Фальшивая любовь — красивое пирожное, но очень плохой хлеб.

Человек не должен ни к чему привязываться. Он должен любить, бешено любить, всей душой, но не привязываться.

...в глубине души совершенно точно знала, что виноват он только передо мной и ни перед кем больше. Я любила его – он предал меня. Не подумал обо мне, оставил меня, не подхватил, когда я полетела в эту пропасть. Из-за него я сижу тут одна, на грязном ковре, полная мучительных мыслей, и не знаю, как дотянуть до утра. Перед кем еще он может быть виноват и в чем?

Любовь еще может умереть или исчезнуть. А созаемщики вместе навсегда.

Оказалось – не одни мы такие умные. И что на все занятия с пометочкой «для любого уровня подготовленности» женщины идут толпами. Чем проще занятие – тем больше толпа. В итоге на занятиях по пилатесу в зале яблоку не было места упасть. Чтобы расположиться в комнате с комфортом, приходить надо было минут за двадцать до занятий, укладывать коврик и оставлять одну из нас следить, чтобы его не заняли.

Деньги – это не тот момент, на котором стоит заострять внимание.

Она отдала бы двадцать лет жизни за то, чтобы стать ведьмой и иметь возможность насылать проклятия на людей. А ещё лучше – просто убивать их силой мысли. Хотя бы одного. Только одного.

Этот мир всегда вертелся без моего участия.

Даже если ничего на самом деле не меняется, все равно — нельзя позволять себе так думать. Позволишь себе так думать — и уже никогда не сдвинешься с места...

Когда женщина не может плакать, это страшно.

Как-то утром на второй день Рождества она сделала для себя ужасное открытие. Она совершенно не понимала, как это произошло и как ей теперь с этим быть. Впервые за свою двадцатипятилетнюю жизнь она влюбилась.

- Дружба – в моем понимании – строится на двух вещах, - сказал он. – На уважении и доверии. Оба фактора должны обязательно присутствовать. И еще необходима взаимность. Можно уважать кого-то, но при отсутствии доверия дружба распадается.

Матери, они вроде полицейских. Всегда верят худшему.

Иной долг способен сломить самую крепкую силу.

– Стасик умер! – произнесла, всхлипывая, Ирина, так и не рискнув посмотреть Наташе в лицо. – Понимаешь, умер! Там, на месте ДТП, он потерял много крови. И, собственно, умер еще там, в автомобиле, но его удалось реанимировать. Пока везли сюда, он в вертолете еще два раза умирал. А потом еще четыре раза на операционном столе. На пятый раз стало понятно, что уже ничего не удается сделать. И врачи приняли решение…
Стасик умер не один раз, а целых восемь! Восьмерка, если положить ее на бок, – символ бесконечности. И Стасик ушел в эту самую бесконечность.