Шины спущены, окна зашторены, бока и крыша выкрашены в вишнево-красный цвет, который кажется здесь неожиданной вспышкой, как наманикюренный ноготь на грязном пальце. Но в этом есть что-то жизнеутверждающее — словно эта куча хлама умудрилась отделиться от остального мусора и уползти со свалки.
Жизнеутверждающее и благородное зрелище.

– Атанас, да стань же наконец серьезным; хоть раз в жизни.
– А я думал, Вера, что несерьезность – это неотъемлемая часть…
– Неотъемлемая часть чего?
– Свободы. Свободы не быть серьезным, если тебе этого не хочется…

Чем менее убедительной выглядела каждая новая уступка, тем больше грубой мощи она обретала.

Документ не лжет, даже если он поддельный. И даже если лжет, то он необходим.

Его арестовали совершенно незаконно, ни словом не объяснив, в чем его обвиняют,…

Они пришли не для того, чтобы выкрикивать оскорбления, задирать солдат, и ничуть не собирались оказаться мученицами. Передние ряды остановились шагах в десяти от караульных будок, и задние не напирали на передних, не подталкивали их навстречу опасности. Эта строгая дисциплина никак не вязалась с ужасающей какофонией, стуком, звоном, которые достигли апогея, когда последние демонстранты заполнили площадь.

— Одни только дети знают, чего ищут, — промолвил Маленький Принц. — Они отдают всю душу тряпичной кукле, и она становится им очень-очень дорога, а если ее у них отнять, дети плачут...

– Ухватом ты ее, окаянную, – пробасила печь.
– Ухватом несподручно, – вставил Колобок.
– Кочергой ее подтаскивай, да черпаком, – внес предложение Кот Ученый.

– Маргош, единственная причина, по которой темные еще не размазали нас тонким слоем, – они банально уржались, глядя на атакующих боевых белочек и ежиков в зелененьких банданах. А писклявый вопль «За ведьму, мля!» и меня уложил на лопатки, я в жизни не думал, что способен на такой гомерический хохот.

– Марго, ты всегда такая?
– Не-а. – Я взяла еще одну ракушку, у этой был аромат фиалки с грейпфрутом. – Только когда в моей жизни появляются некоторые, которые чуть не окунули в болото, швырнули в речку, разрезали мои любимые джинсы и выставили полуголой перед в прямом и переносном смысле темными личностями, после устроили представление перед народом на остановке, и да – испортили мне вечер. Но знаешь, Князь, злит даже не это, а тот факт, что меня в очередной раз собираются использовать.

– Ааааа!
– Марго, всего двести!
– Ааааааааааааааааааааааааааааааааааа!
– Сто восемьдесят!
– Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!
– Все, достала уже! Сто, видишь?! Всего сто, хватит орать!
– Перестану, когда будет шестьдесят!
Спидометр показал двадцать. И теперь мы едва тащились по оживленной трассе…

…я запомнила его слабость и сделала себе заметку на память о том, что мой муж легко поддается чужому влиянию. Он — не тот человек, на которого можно положиться.

…я была имуществом, пешкой, которую можно использовать в политических играх.

— Каково это — знать, что из-за тебя будет плохо тому, кого ты любишь больше всего на свете?

В своих мечтах люди всегда исходят из того, что любовь бесконечна. Вроде как один раз вошел в воду и плывешь всю жизнь. Такое бывает, но редко. Резерв любви у каждого свой. Кого-то хватает на год, кого-то на пять лет, кого-то на десять. Ни один цветок не может цвести бесконечно. Пора цветения рано или поздно пройдет, и тогда ты ощутишь себя глупой бабочкой, которая зависла над облетевшим цветком.

Лесники охраняют лес от браконьеров, но никто не охраняет его от самих лесников

Осторожнее с жалостью, девочка. Поверь моему скромному многовековому опыту: жалость разбила в этом мире больше судеб, чем все стрелы и мечи вместе взятые. Со временем любые раны затягиваются сами, жалельщики же их только растравливают. Опять же те, кого жалеют, подсаживаются на жалость, как на иглу, и сознательно начинают создавать поводы для жалости. Замкнутый круг – любимая геометрическая фигура идиотов

— Но откуда у них страх перед роботом?
— Это болезнь человечества. Одна из тех, от которых пока не найдено лекарства.

Неужели применение логики к человеческой природе изначально обречено на провал?

Я поняла, что некоторые мгновения длятся вечно. Они длятся, даже окончившись; и пусть ты мертв и погребен, эти мгновения повторяются вновь и вновь, до бесконечности. Они есть всё и во всем. Смысл в них.

Вот что еще я выяснила в то утро: если перейдешь черту и ничего не случится, черта потеряет смысл. Как в старой загадке: если в лесу упадет дерево, а вокруг никого нет, раздастся ли треск? Ты проводишь черту все дальше и дальше, каждый раз пересекая ее. Так люди и катятся в пропасть.

Невозможно огорчить того, кто неизменно доброжелателен и кому все нравится.

СПИСОК МАГИЧЕСКИХ АРТЕФАКТОВ и ЖИВЫХ СУЩЕСТВ ТИБИДОХСА, СОСТАВЛЕННЫЙ АБДУЛЛОЙ, величайшим джинном, скромным настолько, что он упоминает о своем величии с маленькой буквы.

Когда непоследовательно ненавидишь человека, боишься узнать о нем всю правду. Воображению нужен простор – простор же рождается только тайной.

Тот, кто довольствуется малым, всегда в выгодных условиях. Человеку кажется, чтобы быть счастливым, он должен иметь А, B и С. Но вот он получает А, В, С и понимает, что у него исчез повод считать себя несчастным. И что же? Он начинает прыгать и хлопать в ладоши? Ничуть. Спешно выдумывает себе D, E и F, чтобы и дальше продолжать удручаться. Это тупик.

– А выход? – серьезно спросила Медузия.

– Выход – объяснить себе, что и А, B и С не имеют абсолютной ценности. Тогда саможалению не за что будет уцепиться и наступит покой.

– Вырубить трехметрового циклопа! Да его не всякая боевая магия возьмет, а ты его просто – раз! – и туши свет, вась и толиков!.. Но, знаешь что, пойдем-ка отсюда! А то прочухается и секирой вдарит – он у нас мачо горячий!

Позиция у Тани была простая. Она никому не нужна, и ей никто не нужен. Всем плевать на нее, и ей плевать на всех. Мир – война, которая начинается в день твоего рождения и заканчивается в день твоей смерти.

– Я невиновен, – ответил узник.
– Невиновны! – в ужасе вскричал Жак. – Полно, не шутите, дорогой мой! Ведь я уже говорил вам – время для этого совсем неподходящее.
– А я вам уже ответил, что не шучу.
– Ну, а лгать и совсем не годится. В конце концов, шутка – лишь безобидная игра мысли, она не оскорбляет ни человека, ни бога, тогда как ложь – смертный грех, убивающий душу.
– Я никогда не лгал.
– Значит, вы и в самом деле без всякой вины просидели пятнадцать лет в тюрьме?
– Я сказал – около пятнадцати.
– Вот как! – вскричал Жак. – А знаете ли вы, что я тоже невиновен?
– В таком случае, да защитит вас бог, – произнес умирающий.
– Но разве мне что-нибудь угрожает?
– Да, несчастный! Преступник может еще надеяться выйти отсюда, невиновный же человек – никогда!

Одиночество и страдание юных лет возвышают, облагораживают душу, сохраняют ее на всю жизнь молодой.

Человек, если разобраться, устроен не особенно сложно. В его эмоциональных чемоданчиках помещается ровно столько эмоций (радости, горя, растерянности), сколько может поместиться, и ни на грамм больше.

Чем, скажем, отличается счастье человека, который выиграл в лотерею миллион, от счастья человека, который выиграл два миллиона? А горе девочки, у которой убежала любимая собака, от горя той же девочки, от которой убежали кошка, две собаки и хомяк, оставив ее только с канарейкой и морской свинкой? А боль человека, который обжег четыре пальца, от боли человека, который обжег три, а в четвертый всадил занозу? В общем, если нюансы и есть, то они трудноуловимы.

Никогда не следует недооценивать врага. Недооценишь – не доживешь до следующей интеллектуальной ревизии своего окружения.

— Его побили.
— Боевые шрамы украшают мужчину.
— Бывают небоевые шрамы?
— Бывает, руки дрожат во время бритья.

Женщины смотрели с осуждением, мужчины — с надеждой, рассчитывали, что мы поругались и прекрасная женщина останется одна.

В йоге я заметно продвинулась, с легкостью выполняла упражнения, но гармонии в душе по-прежнему не наблюдалось.

— Моя работа как раз и заключается в том, чтобы понимать. Фриц родился среди Торговцев. Многое из того, что он знает, — а он очень умный молодой человек, — лежит в области подсознательного. Фриц не может объяснить многие свои поступки: он не думает, а просто действует. Ну, а я два последних года сознательно изучала все, что видела и слышала. Поэтому я могу дать тебе совет каждый раз, когда ты стесняешься спросить что-либо у них. Со мной ты можешь разговаривать совершенно свободно: у меня нет никакого статуса.

— Будь моя воля, вообще никто не сидел бы взаперти.

– Горячая девочка! – сказал Ягун, вытирая ладонью лоб. – Не хотел бы я, чтобы такая бросала в меня посудой. А как ее зовут?

– Рада, – ответил Тарарах.

– Рада? Чему она рада?..

– Это имя. Рада.

– А, ну да! Нормальное такое цыганское имя. Как я рада, что я Рада! А вы рады, что вы не Рады? – затарахтел Ягун.

— Я глупый, — сказал Ганс Хуберман своей приемной дочери. — И добрый. Отчего получается самый большой идиот на свете. Понимаешь, ведь я хочу, чтобы за мной пришли. Всё лучше этого ожидания.

...в ее лице как-то нашлось место и торжеству — и торжество было не от того, что она спасает живую душу от преследования. Оно больше походило на: «Видали? По крайней мере, этот не привередничает». Она переводила взгляд с супа на еврея, потом опять на суп.

...Лизель с Руди за полчаса съели по шесть яблок на брата. Сначала оба подумывали угостить яблоками домашних, но здесь таилась существенная опасность. Их не особо влекла перспектива объяснять, откуда эти яблоки взялись. Лизель еще подумала, что могла бы выкрутиться, рассказав одному Папе, но ей не хотелось, чтобы он думал, будто взял на воспитание одержимую преступницу. Так что пришлось есть.

"Надо смириться с тем, что всегда будет кто-то лучше тебя. Умнее, красивее, успешнее, добрее, достойнее... просто лучше."

Не думайте, что и пьян. Я уж теперь отрезвился. Да и что пьян не мешало бы вовсе. У меня ведь как:
Отрезвел, поумнел – стал глуп,
Напился, оглупел – стал умен.

Он еще не знал хорошо, что сделает, но знал, что уже не владеет собою и – чуть толчок – мигом дойдет теперь до последнего предела какой-нибудь мерзости, – впрочем, только мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступления или такой выходки, за которую может суд наказать.

Видя, что «Алешка Карамазов», когда заговорят «про это», быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался, и все это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Под конец, однако, оставили его в покое и уже не дразнили «девчонкой»,...

Отличительные элементы чести в обществе джентльменов теперь производили на него впечатление павлиньего позерства. Но более всего он стал презирать почти повсеместный обман, полуправду и откровенную ложь, пронизывавшие жизнь 1939 года. Он осознал, что жил в мире обмана и мошенничества. Политические речи, рекламные слоганы, отвратительные проповедники-проститутки, рекламные щиты, назойливая шумиха, продажная пресса, профессора-хамелеоны, невероятный идол общества из папье-маше, визгливый неандертальский стопроцентный американизм, подстилки из контрактов, особые концессии и прочие взятки, купленные сенаторы и нанятые адвокаты, коррумпированные судьи и циничные политики… И над всем этим и во всем этом — несчастный иссушенный дух американского крестьянина, «умника», чьи девизы — «Обмани первым или будешь обманут» и «Не давай сосункам спуска».

Все виды организованных религий схожи в ряде социальных моментов. Каждая претендует на роль единственного поборника главной истины. Каждая считает свое мнение окончательным по всем вопросам этики. И каждая церковь просила, требовала или приказывала, чтобы государство насаждало присущую этой церкви систему табу.

Лекари, они самые хитрые существа на свете. Если у тебя пустяковая рана – они стращают заражением крови, гангреной и всякой гадостью. При этом делают круглые глаза, а сами втайне над тобой ржут. Если же ты заболел всерьез – тебе говорят, что все пустяки и главное больше оптимизма.

– У отца моего далеко сердце: он не достанет до него. У него сердце из железа выковано. Ему выковала одна ведьма на пекельном огне.