В наше время, когда всякая решимость умерла, его решимость пугает их.

Я скажу себе как Медея: "Посреди стольких опасностей мне остается мое Я".

— А если бы он сейчас появился здесь и встал на колени, что бы ты сделала? Простила бы?
— Ага! — хлюпнула я носом. — Я бы ему все простила, все-все!
— И даже фотомодель с ногами до подбородка?
— И даже ее!
— И я бы тоже…

Давно ли она вот так же лежала в больнице, смотрела в потолок и отказывалась верить тому, что говорили врачи. Она тогда была совсем одна, если не считать родителей, конечно. Бедные родители! Они-то в чем виноваты? Светлана подняла правую руку и стала ее разглядывать. Олег вчера поцеловал ей руку... Как странно. Он появился внезапно, спас ее. Ведь он действительно спас ее! А она! О господи! Как стыдно! Светлана закрыла лицо руками, а потом вдруг прижалась губами к ладони в том месте, где она до сих пор ощущала прикосновение его губ. «Дрянная я девчонка, – шептала Света. – Я сама все испортила. Я потеряла друзей и, кажется, не заметила что-то очень важное».

Ирина Щеглова "Танец солнечной феи"

– Да ум без красоты просто невозможен! – разгорячился Костя. – Как и красота без ума! Особенно у девчонок! Сама подумай: если у нее тупость в глазах написана и она плохой пример для подражания от хорошего отличить не может, то какая тут красота может быть?! А если соображает, то и как хорошо выглядеть придумает!

Человек,который бьет животных, - полный отстой!

Я набрала знакомый номер.
- Алло, Захар, это ты?
- Да.
- Что ты делаешь?
- А че?
- Просто. За что ты меня ненавидишь, Захар?
- Кто тебе так сказала?
- Ты меня ненавидишь?
- Нет.
- Любишь?
- Нет.
- А что?
- Ниче.
- Все вы меня ненавидите.
- С чего ты взяла?
- Вы меня ненавидите?
- Нет.
- Любите?
- Нет.
- А что?
- Ниче.

Многие девчонки могут сказать: что это за парень, который плачет? А я считаю, это означает высшую степень доверия. Это искренние чувства. Это жизнь.

Вадим Селин "Роман по ошибке"

– Конечно. – Лиза погладила крысу. – Только слабаки и дураки обижают беззащитных животных. Ты мог бы представить, чтобы в дикой природе лев напал на мышь?
– Не-ет.
– Еще бы! Лев никогда бы не стал так мелочиться. Сильные – то есть по-настоящему сильные! – выбирают себе достойных противников. А мышь... мышь они не замечают. Если какая-то мелочь и погибает от лапы льва, то это сродни смерти букашки под подошвой обуви человека. Случайность!

Девушке нужно быть хитрой и наглой, чтобы не упустить свое счастье.

Хадамаха даже успел увидеть промелькнувшее на лице властителя Сивира выражение. Не боль и не ужас. Безграничное удивление.

– Пра-авильно, – протянула Аякчан, хладнокровно изучая беснующуюся внизу толпу. – Давайте быстренько сожжем черного шамана на храмовой площади…
– Не надо, – жалобно попросил Донгар.
– …а мертвые возьмут и не исчезнут, – не обращая на него внимания, закончила девчонка. – Что тогда делать будете, госпожа настоятельница?

– А по-моему, чрезвычайно красивая енге, преисполненная природным обаянием, – старательно не глядя на Аякчан, отчеканил Хакмар. – Жаль только, что она так настойчиво пыталась нас убить.

– И много вокруг тебя по крепостям всяких стойбищных уродин крутилось, а, Хакмарчик?
– Довольно симпатичная девочка, – с ленивым равнодушием откликнулся Хакмар. – Но и правда – совершенно стойбищная. – И они с Аякчан дружно захихикали.

Он вдруг подумал, что политические элиты мира состоят из особей, лишённых чувства юмора и вступивших в заговор против смеха, установивших над интеллектом тиранию тупости; человек — продукт истории, а не своей истинной, личной, внутренней природы.

— Он не туп, Шмяк, у него талант верить.

Человеческой расе просто чего-то не хватает, мужик. Гнилая это толпа.

Всякий или почти всякий человек — художник и творец в своих фантазиях и снах или по крайней мере был творцом в детском возрасте и мог бы развить эти способности, если бы не цивилизованное общество и его требования.

— А это что такое? — спросил один из них.
— Слоновий череп, — ответил я. — Просто обожаю слоновьи черепа. Особенно летом. Прямо не знаю, что бы я без них делал. Для меня всё лето испорчено, если где-нибудь рядом нет слоновьего черепа.

Какое наслаждение - окунуться в праздность, когда время особенно поджимает!

Дуракам угодно, чтобы я сам следовал тем советам, которые даю другим. Но это невозможно, ведь я же совсем другой.

Нет, я не напрасно заговорил о монахах, и я рад, что мое сравнение логично. Подумайте только, как много общего. Там — ряса и кадило, здесь — мундир и гремящее оружие; там — смирение, лицемерные вздохи, слащавая речь, здесь — наигранное мужество, гордая честь, которая все время вращает глазами: «А вдруг меня кто-нибудь обидит?» — выпяченные груди, вывороченные локти, поднятые плечи. Но и те и другие живут паразитами и знают, ведь знают это глубоко в душе, но боятся познать это разумом и, главное, животом.

...для большинства в любви, в обладании женщиной, понимаете, в окончательном обладании, — таится что-то грубо-животное, что-то эгоистичное, только для себя, что-то сокровенно-низменное, блудливое и постыдное — черт! — я не умею этого выразить. И оттого-то у большинства вслед за обладанием идет холодность, отвращение, вражда. Оттого-то люди и отвели для любви ночь, так же как для воровства и для убийства...

Мое существование однообразно, как забор, и серо, как солдатское сукно.

...она была слишком молода и красива, чтобы чувствовать настоящее сострадание, – жестокость, смягченная неотразимым юмором и изящным озорством.

Ты говоришь себе, что такое не может длиться долго. Но время проходит – и ничего не меняется. И вот однажды время останавливается. Ты перестаешь считать дни, и надежда исчезает… Тогда-то ты и превращаешься в настоящего пленника. Профессионального, если можно так выразиться. Терпеливого смирного пленника.

...а позже уже гораздо более осознанно, – современные художники – отсюда все искусство XX века, – после чего так называемая образность достигла своей наивысшей точки, а фотография, в свою очередь, превратилась в точное и строгое воспроизведение ускользающего мгновения, что необходимо для научных наблюдений, но не всегда уместно в искусстве.

Одно дело – передать на холсте то, что существует в реальности, другое – то, что живет у тебя в мозгу Понимаешь? Не так сложно изобразить какой-то аспект жизни, раскрыть его: удовольствие, красоту, страх, боль и тому подобное. Это лишь вопрос наметанного глаза, техники и таланта. Другое дело – полагаться только на свое восприятие.

– Быть может, когда остаешься в живых, а другие гибнут, это уже само по себе подлость.

Существует тайный порядок хаоса. Импульс в ответ на импульс.

– В мире почти не вспоминают о смерти. Уверенность, что мы не умрем, делает нас более уязвимыми. И злыми.

– А любовь?
– Любовь тоже неплохое средство.
– Даже если она иссякнет или погибнет, как все остальное?
– Даже в этом случае.

Крохотные изменения, ничтожные на первый взгляд, вызывают ужасающие бедствия.

Человек создает эвфемизмы и дымовые завесы, чтобы обойти законы природы. А заодно – забыть о собственном позоре. И каждое новое утро приносит пару сотен мертвецов в погибшем самолете, две тысячи погибших в цунами и миллион жертв гражданской войны.

У живописи свой собственный фокус, кадр и перспектива, недостижимые для объектива фотографической камеры.

...сначала женщина нравится мужчине, возникает влюбленность или что-то более глубокое, а потом уже он собирает мысленно аргументы «за» и «против» – " хороша собой, хотя вредновата, требует подарков, грубит маме, но… очень и очень нравится, готов за ней на край света".

– Если когда-нибудь это случится, – сказал он, – я бы хотел быть рядом и держать тебя за руку.
Он не знал, как это будет воспринято, но ему было все равно. Он сказал это искренне. Он вдруг увидел перед собой маленькую робкую девочку, которая боится одинокой дороги в бесконечной тьме.
– Это не поможет, – ответила она. – В этом путешествии никто и никому помочь не может.

Любое возражение, как бы оно ни было красноречиво, должно быть еще уместным.

Он говорит, что единственные люди, с которыми ему хотелось бы пойти выпить, или на том свете, или у черта на куличках.

Не понимаю, к чему знать все на свете и всех поражать своим остроумием, если это не приносит тебе радости.

- Почему ты не хочешь жениться?
- Я слишком люблю ездить в поезде. Стоит только жениться, и ты уже никогда в жизни не сможешь сидеть у окошка.

Он познал самые разные проявления жизни; умер и воскрес, любил до самозабвения и был навсегда разлучен со своей возлюбленной. И вот к рассвету, когда первые робкие лучи рассеяли сумрак, в его душе воцарился мир, и забытые образы предстали перед ним ярко и отчетливо…

...скорее я предпочту, чтобы мной командовал Цезарь или Бонапарт, которых я всегда могу попытаться уничтожить, если они мне не по душе, чем стану жертвовать моими надеждами, привычками и предпочтениями во имя того, чтобы лавочник из бакалеи на углу имел право голосовать…

Непринужденные манеры доньи Аделы, ее небрежные, полные скепсиса замечания по поводу сильного пола были не свойственны незамужним дамам. Конечно же, она познала и любовь, и страдание; а присущая ей уверенность в себе была свидетельством суровых испытаний — он понимал это, будучи зрелым и опытным человеком. Он не осмелился бы утверждать, что она представляла собой тип женщины, так сказать, авантюрного склада. А может быть, именно таковой она и была?

— Человек ко всему приспосабливается, особенно когда у него нет другого выхода.

Черная тень шамана в увенчанной медвежьей головой шапке – но ведь шаманы не носят медвежьих шапок, а только птичьи, с перьями, да еще с оленьими рогами! – протянулась из-под ног тощего хант-мана, ложась поперек плотно утрамбованной снеговой дороги. И была в этой тени такая сокрушительная мощь, что Хадамаха враз понял – в словах этого шамана не то что он, даже его отец не посмел бы усомниться!

Третьи штаны! Третьи штаны он теряет – теперь и вернуть купцу нечего! Еще и тварью Нижнего мира обозвали! Совсем одичали эти горожане, честного Мапу от нижних чудищ-авахи отличить не могут!

– Аечка! – Хакмар кинулся к ней, но она только пихнула его локтем в грудь.
– Что ты теперь-то кидаешься? – потирая оцарапанное горло, злобно прошипела она. – Раньше кидаться надо было, а теперь меня уже Хадамаха спас! – и одарила мальчишку из-под старательно трепещущих ресниц взглядом, нежным, как пух, и горячим, как разогретый чувал.

– Донгар? – мастер шаманского слова с интересом поглядел на тощего хант-мана. – Смело, смело! Какой необычный, прямо-таки пугающий псевдоним!
– Чего? – охнул вконец ошалевший Донгар.
– Ну, выдуманное имя, под которым вы собираетесь выступать перед публикой, – пояснил Ковец-Гри. – Я вижу, вы совсем начинающий, – вскользь обронил он.

– Не было никакой истории, – трепеща языком у самого лица Хадамахи, прошипела девчонка. И на руках у нее с тугим щелчком выметнулись отливающие сталью когти.
Он не успеет обернуться! Ни в медведя, никак!
– Не было, не было, успокойся, – подоспевший Хакмар ухватил девчонку за плечи. – Успокойся, хочешь, мы тебе молока отморозим – тут молоко есть, – кивая на выкопанную в полу холодильную яму, забормотал он. – Она очень нервно… к вопросам любви и брака относится, – слегка извиняющимся тоном бросил он Хадамахе.
Тот только судорожно сглотнул, вытирая с лица горячий пот.
– Вы мне лучше сразу скажите, к чему она еще… нервно относится, – выдохнул он. – А то мои нервы могут такого и не выдержать.
– Подумаешь, – глубоко дыша, прохрипела Аякчан. – А сам-то… когда в медведя превращаешься… лучше выглядишь?
Хадамаха был глубоко убежден, что да – лучше. Но говорить об этом девчонке благоразумно не стал.