Но, вообще говоря, сэр, стихотворение передает вашу основную мысль, а именно: «Ты мне нравишься, ты очень клевая, давай куда-нибудь сходим вместе, и никаких фиглей-миглей, зуб даю». Так или иначе, сэр, поскольку это любовное стихотворение, я взял на себя смелость внести небольшие изменения, дабы довести до сведения юной леди, что, если она будет настроена благосклонно по отношению к фиглям-миглям с вашей стороны, она не ощутит недостатка ни в том, ни в другом.

– А, кажется, я понял. Розовый цвет в данном случае символизирует воинственную маскулинность. Его носитель как будто заявляет: я такой мужественный, что могу позволить себе заронить в вашу душу сомнения, и тогда у меня появится возможность подтвердить свои лучшие качества, применив в ответ силу.

...папочка стремится соединить нас браком по одной-единственной причине – после свадьбы и рождения наследников тебя ждет путешествие в преисподнюю, потому как отец не потерпит далларийца на престоле Оитлона, так что единственный шанс править и остаться в живых – это Лориана! Или ты действительно настолько наивен, что полагаешься на честное слово моего отца?!

У генно-модифицированных своих психологов нет, не уважают они эту профессию, а вот отклонений в психике полно.

— И сюда я летел за тобой, девочка ты моя с завышенными тарифами.

Есть две жизненные установки: «все хорошо» и «все плохо». Все внешнее многообразие человеческого поведения определяется этими установками. Люди делятся на тех, кому нравится все, и на тех, кому не нравится ничего. На вторых вообще не имеет смысла делать ставку: что бы ты ни предпринял, им это заведомо не понравится.

Вообще дочь радовала. Много читала, звонила по десять раз на дню, спрашивала, что Олеся думает об Онегине, и называла Татьяну Ларину лохушкой. Олеся всегда боялась, что такая вот жизнь на два дома разрушит зыбкую связь с дочерью – все-таки подросток, все-таки живет с бабушкой в Твери. Видятся не каждую неделю, говорят в основном по телефону. Олеся помнила, как сама виделась с отцом раза три в год – когда он приезжал ее навестить, – сидели молча в гостиной их теплой, уютной тверской квартиры, молчали и не знали, о чем говорить.

– 23–52 Мой муж, кажется, больше меня не любит.
– 23–55 Какая глупость. Вы, женщины, придаете этому слишком большое значение. Не поцеловал на прощание в щечку – все, вселенская драма. А у мужика, может, голова забита проблемами. И потом, что удивительного, ведь ты ему изменяешь?
– 23–57 Я изменила ему только один раз. Ты не поверишь, конечно, но я сделала это от отчаяния. Моя… – Я чуть не написала «сестра», но вовремя стерла слово. – Моя подруга посоветовала мне изменить мужу. Сказала, это будет «квит про кво».

Незачем баловать творческую интеллигенцию излишней свободой.

Злодеи наказаны, и плюшки стынут, и кофе настаивается.

Деньги были, причем гораздо больше, чем сейчас. Тогда деньги вообще можно было делать из воздуха. Если есть голова на плечах и не боишься последствий. Тогда Паша вообще об этом не думал, не было повода.

Не удивлюсь, если скоро начнут делать фильмы, в которых ядерная война испепеляет род человеческий — но в финале У ВСЕХ ВСЕ В ПОРЯДКЕ...

Вообще, в мире крайне мало вещей, о которых мы действительно что-то знаем. В большинстве случаев нам только кажется, что мы знаем.

— Ну не знаю, — очень тихо сказала она. — Ты совершенно другого склада.
— Другого склада?
— У тебя такая особенность... Как в песочных часах. Когда весь песок высыпается, обязательно кто-то их переворачивает — и всё с начала.

Чтобы брак был счастливым, муж и жена должны быть из одного теста.

Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра

Плохо было то, что паспортная фотография - лицо с застывшим взглядом исподлобья и сжатыми в ниточку губами - подкрепляла представление о ней как об умственно отсталой, асоциальной личности и убийце, и средства массовой информации растиражировали этот образ. Зато этот снимок обладал одним важным достоинством - он имел разительное несходство с настоящей Лисбет и не давал никакой возможности узнать ее при встрече.

— Чушь, — повторила Лисбет. — Готфрид не единственный ребенок, которого жестоко избивали. Это не дает ему права убивать женщин. Этот выбор он сделал сам. И то же относится к Мартину.
Микаэль поднял руку:
— Давай не будем ссориться.
— Я не ссорюсь. Мне просто кажется, что уж больно красиво получается — каждой сволочи всегда есть на кого все свалить.

Дружба — это всё. Дружба превыше таланта. Сильнее любого правительства. Дружба значит немногим меньше, чем семья. Никогда не забывай. Тебе стоило воздвигнуть вокруг себя стену дружбы — и сегодня ты не взывал бы ко мне о помощи.

Никогда не сердись, никогда не угрожай и заставь человека рассуждать здраво. Главное искусство состоит в том, чтобы не замечать ни оскорблений, ни угроз и подставлять левую щеку, когда тебя ударят по правой.

Вроде бы худая, как доска, а весишь так, будто на тебе надеты не лохмотья, а доспехи из лунной стали.

В голове царил сумбур, мозги словно туманом заволокло. Но сквозь этот туман пробивались тонкие лучи воспоминаний. Ресторан на Рублевке… Полуторалитровая бутылка шампанского на столе… Вертолет… Возвращение домой… Звонок, телефонный звонок… Вальяжный субъект в шикарном пальто с меховым воротником… Раскиданные по столу бумаги…
Это были составные части головоломки, собрать которые воедино являлось ее задачей. На душе скребли кошки, сердце внезапно заныло. Наталья стала искать свои туфли, но под кроватью их не оказалось. Поэтому не оставалось ничего другого, как пробежаться по линолеуму босиком.

...эта ошибка стала нашим индивидуальным ночным кошмаром, и с нею связано наше самое заветное желание – мы бы отдали все, абсолютно все, чтобы исправить свою ошибку и стряхнуть с себя кошмар.

...в это мгновение господин Голядкин дошел до такого отчаяния, так был истерзан, так был измучен, до того изнемог и опал и без того уже слабыми остатками духа, что позабыл обо всем: и об Измайловском мосте, и о Шестилавочной улице, и о настоящем своем…

...господин Голядкин не только желал теперь убежать от себя самого, но даже совсем уничтожиться, не быть, в прах обратиться.

Они только наблюдения собирают, а до сущности вопроса или, так сказать, до нравственной его стороны совсем не прикасаются, и даже самую нравственность совсем отвергают, а держатся новейшего принципа всеобщего разрушения для добрых окончательных целей.

— Значит, у твоей матери трое детей, — продолжала я.
— Пятеро. Было еще две дочери от первого мужа, но их пришлось отослать перед свадьбой.
— Зачем? — удивилась я.
— Так положено женщине, которая заключает новый брак.
У меня округлились глаза.
— Отказываться от родных детей?
— Если это девочки. Вот почему мама не хочет больше замуж.

Каждый человек – собственник. Хочет всем нравиться. И очень огорчается, когда узнает, что нравится он далеко не всем.

Дайте мне резвую лошадь, стакан хорошего вина, порядочную девушку, за которой можно приволокнуться, и не очень порядочную, с которой можно поразвлечься, и забирайте себе вашу Европу, нужна она мне очень.

Впрочем, настоящие леди редко, на мой взгляд, бывают привлекательными.

Улыбка бесплатна, но ценится дорого.

Женитьба мужчине предел кладет.

Вернувшись, я увидела на столе мою кисоньку: она воровато оглядывалась и как-то странно кашляла, точно подавилась. И представьте себе, сначала я ее пожалела! Я сказала: "Бедная кисонька, бедная кисонька!" - и вдруг увидела, что чашка с молоком пуста - вылизана досуха! "Ах ты, скверная кошка!" -
вскричала я и, право же, так рассердилась, что шлепнула ее.

Наша любовь к элегантности и неприязнь к мужской половине рода человеческого почти убедила нас в том, что быть мужчиной - "вульгарно".

...нас собирались потчевать самыми лучшими и самыми вкусными блюдами, а потому мы снисходительно подчинились гостеприимной хозяйке, хотя и в ущерб хорошему тону, который вообще никогда не ужинал, что не мешало ему, подобно всем, кто не ужинает, томиться на званых вечерах особо острым голодом.

Великие события порождаются малыми причинами.

У меня дома мои родные, когда им больше нечего делать, принимаются бранить меня за несдержанность.

Читали мы мало, почти все дамы были довольны своей прислугой, и тем для разговора не хватало.

Платья их ничуть не зависят от моды. "Что за важность, - говорят они, - как мы одеты в Крэнфорде, где нас все знают?" А если они уезжают куда-нибудь еще, этот довод остается столь же веским: "Что за важность, как мы одеты здесь, где нас никто не знает?"