Что мы имеем в виду, когда говорим «не могу»? Нет, я отлично понимаю, что означает «не могу» буквально. Но что мы в него вкладываем на самом деле? «Боюсь»? «Не хочу»? «Не верю»?

Для него было настоящей пыткой, когда пришлось объяснять этой чистой девушке, незнакомой с людской подлостью, всю гнусность предательства, которым запятнал себя казнохранитель; рассказывать ей об утонченной жестокости королевской фаворитки, о ее коварстве, подсказанном ревностью.

– Любовь эта, – продолжал Челлини, – не дает ни радости, ни блаженства, а все же захватывает тебя всего, целиком. Это вампир, по каплям высасывающий всю твою кровь, медленно пожирающий твою душу. Любовь с непреодолимой силой держит тебя в своих когтях, и вырваться из них невозможно. Асканио, Асканио, бойся ее! Видишь, что она химера и что счастья не добиться, а все же ей отдаешься всей душой, почти с радостью жертвуешь всей своей жизнью.

Размышления – могучий пособник для людей, сильных духом или богато одаренных.

Ничто так не примиряет с опасностью, как время или расстояние, которое нас от нее отделяет.

— Не надо бросать — добро ведь.

Сознание как-то мгновенно смирилось с фантастичностью временного прыжка, после чего был сделан логичный вывод — вряд ли наверху продолжаются поиски убийцы.

Театр полон! Ложи блещут! Пушкин уже умер, и можно безопасно тырить у него фразы!

Не хочешь по-хорошему — придется выслушать правду.

– Не увлекайся чужой болтовней, правда обычно куда неприглядней.

– Не могу запомнить, у тебя еще ночь или уже день?
– Бестолочь, сколько раз повторять одно и то же? Запиши на листе бумаги и прицепи к монитору. К тому же ты можешь звонить мне в любое время. Я тебе всегда рада, а спать много вредно. Как дела?

Зло не столько зло, сколько отсутствие добра. Любая пустота, лишенная добра, неминуемо заполняется его противоположностью. Или немного иначе: зло – есть болезнь добра.

По всем статьям, забирать такого мальчишку, как Руди, — просто грабеж: столько жизни в нем, столько всего, ради чего стоит жить, — и все же я почему-то уверен, что ему понравились бы этот битый камень и разбухшее небо в ту ночь, когда он скончался. Он бы заплакал, обернулся и улыбнулся — если бы только увидел книжную воришку на четвереньках рядом со своим уничтоженным телом. Он бы обрадовался, что Лизель Мемингер целует его запыленные губы, убитые бомбой.
Да, я это знаю.
Во тьме моего бьющегося тьмой сердца — знаю. Еще как бы ему это понравилось.
Видите?
Сердце есть даже у смерти.

...людям нравится немного полюбоваться разрушением. Песочные замки, карточные домики — с этого и начинают.

...его личность давит мое самолюбие и стесняет мою свободу. В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается. Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще.

...я видел это много раз, дважды после моего появления здесь и несколько раз в прежней жизни. От этого места у меня такое ощущение, что произошедшее со мной во времени — лишь случайность, не более значимая, чем десять секунд без сознания, проведенных боксером в легком нокауте. Здесь прошло сто пятьдесят лет, но изменения невозможно заметить.

— Какая есть альтернатива лечению?
— Бойкот. Что означает — вас доставят к воротам резервации для индивидуумов, противящихся принятым нормам сосуществования, а ваш кредит будет конвертирован в любую недвижимость по вашему выбору. Или же, если предпочитаете такой вариант, вы можете эмигрировать в любую страну, которая согласится вас принять.

— Хотите сказать, за тридцать лет было убито более трети миллиарда человек?
— Не выстрелами или ядами. От голода умерло больше людей, чем в сражениях. Массовую гибель вызвало не смертельное оружие, но развал экономической системы. Люди редко осознают в полной мере, насколько мы зависимы друг от друга. Военные действия уничтожили средства связи. Поставки нарушились. Кредитная система раздулась и взорвалась, и людям осталось уповать лишь на бартер. Бартер для столь крупной экономической структуры — все равно, что весла для боевого крейсера. Правительства прибегали к ангарии и экспроприации, чтобы обеспечивать свои войска, но заканчивалось все опустошением, и люди это знали.

– ЯГУН!

– Так вот, оказывается, как меня зовут! Приятно познакомиться! Я – гунн! Я – скиф! Я дикарь!

– Держи подарок! – сказал Жикин и принялся толкать Шурасику в руку свиток, перевязанный ленточкой.

– Что это?

– Магическая страховка мага Болбея Бостонского! Слышал о такой? С человеком, который застраховался, обязательно случаются все описанные в полисе страховые события… Если страховка от наводнения – то потоп, если страховка на аварию, то авария! Смотри, тут вписано твое имя! Прикольно, да? Я застраховал тебя от лысины в тридцать лет и от ожирения в сорок!

И Жикин уставился на Шурасика, явно надеясь смутить его и испортить настроение.

– Кто вписывал? Ты? – очень спокойно спросил Шурасик.

– Ну, я.

– Лично? Своей рукой?

– Да.

– А на руке у тебя, конечно, была перчатка из кожи молодого белого буйвола, убитого молнией?

– Нет. А что? – напрягся Жикин.

Шурасик кивнул.
– Да ничего. Просто в другой раз внимательно читай примечания к договору страхования.

– Ты хочешь сказать, что у тебя не будет лысины и ожирения? – с подозрением спросил Жикин.

– Будут-то будут, но не у меня… А за подарок спасибо, Жика! Ленточка действительно очень красивая! – сказал...

Есть неэгоисты. Есть эгоисты ситуативные, которые хотя бы пытаются с собой бороться. Бывают эгоисты торгующиеся, любящие честный паритет (ты мне - я тебе). И, наконец, существуют эгоисты до такой степени, что вообще не понимают своего эгоизма.

— Призраки очень хитрые ребята.

– Как вы легко бросаетесь словами! Преступления! Да, я признаю, что допускал ошибки. Как миллионы моих соотечественников, я работал, и я ошибался. Мы работали, и мы ошибались, но страна шла вперед.

А еще он заставил их возвратить ему дикую герань. Во время ареста солдаты не разрешили ему взять с собой цветок. Но кто же не знал, что Стойо Петканов, верный духу своего народа, спит с горшком дикой герани под кроватью? Это знал каждый. И они капитулировали на третьи сутки. Он подрезал побеги маникюрными ножницами, чтобы растение могло уместиться под низкой арестантской койкой, и спал с этого дня гораздо лучше.

— Люди забыли эту истину,— сказал Лис,— но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил.

– Так там это… белки…
Мне стало как-то лучше.
– Белки? – переспросил Стужев.
Из тьмы так же заикаясь ответили:
– Б-б-белки… И это… они говорят, что ведьма ихняя вся совсем. И… отдать требуют.
Почему-то после этого и Князь, и Кощей разом на меня посмотрели. Пристально так, а я:
– Белки так любят орешки…

– Марго, у тебя есть два варианта – или ты открываешь дверь сама, или я вхожу!
Дэн отлетел от меня как ошпаренный. Демон подавился и закашлялся. Я разозлилась окончательно и даже возмутилась:
– Да что это такое! Лезут и лезут маньяки фэнтезийные, как тараканы какие-то! Вам еще не надоело?!

Сковородка тем временем явно придала мне уверенности в себе.
– А теперь вон из моего дома, Гудини глюченое! – прошипела я. – И на твоем месте я бы напрочь сюда дорогу забыла!

— Большинство людей в основном добрые или в основном злые, но ты наделена обеими силами.

Лучший способ не ошибиться в выводах - не спешить с ними.

Всякий проводник доводит лишь до определенной точки. Когда она достигнута, нужен новый проводник.

Интуиция- лучший друг интеллекта!

– Привет, блонди! Теперь, выходит, ты моя хозяйка? Какая жуть! Всю жизнь этого боялась! Женщина-руководитель – это хуже, чем нанюхавшихся грибов берсерк в детском саду!

Она такая красивая, что на нее не хочется сердиться. Такой девушке убийство простишь, не то что маленькую ложь.

– Ты не поверишь! Я смотрел телевизор! Ограблен Истерический музей!!!

От такого количества восклицательных знаков у дяди Германа заложило уши.

– Может, исторический? – Повелитель вампиров не увидел в этом особой сенсации. Он был убежден, что воруют все, а попадаются некоторые. Вывод из этого следовал один: воровать можно – попадаться нельзя.

«О! Красные искры! Боевая запретная магия! Наконец-то! – скрипел он. – А то все зеленые и зеленые! Я прям чуть елкой не стал! Думаю, с чего это ты стала такой примерной? Не иначе Сарданапал тебя зомбировал!»

«Интересно, – подумала Танья. – За выпивку полагается виселица. Кто будет вешать палача, если потребуется? Или палачи вешаются сами? Занятный логический казус».

— Нечасто встретишь робота, который интересуется искусством, — промолвил я, — да еще таким трудным для понимания. Ты порадовал меня.
— Я пытался стать человеком, — объяснил Элмер, — Я ведь им никогда не был. Вот почему, наверное, я так старался. Сначала я получил документы об освобождении, а потом вышел закон о правах роботов; ну и я решил, что мой долг — попробовать стать человеком. Конечно, это невозможно. Во мне до сих пор много чего от машины…

И я люблю тебя. Видишь, попав в беду, я поспешил прямо к тебе. Разве это не лучшее доказательство любви?

Никогда еще бессмертная душа не являлась мне так ясно, как в этом хрупком, женственно изящном теле!

Что такое обычная любовь? Легкое увлечение, веселый союз, в котором он и она обманываются, и зачастую искренне. Ты ведь знаешь, Асканио, я люблю трунить над такой любовью; я насмехаюсь над ее притязаниями, над ее проявлениями.
Я не злословлю, нет. И мне, по правде сказать, она нравится, в ней, как в капле воды, отражаются и радости, и нежность, и ревность – все, что есть в большом, страстном чувстве, но она не наносит смертельной раны. Вылилась ли она в комедию, вылилась ли в трагедию, все равно: пройдет время – и вспоминаешь ее, как некое театральное представление.

Добровольцев не жалко — ведь для того и набрали, чтобы мясом глупым поработали.

Помогать и делать что-то за кого-то – разные вещи. Знаешь, что имеет в виду ребенок, когда говорит: «Помоги мне зашнуровать ботинки»? Он говорит: «Зашнуруй мои ботинки вместо меня, или я буду орать и биться головой о мебель!»

– Да вы красавица, – выходя из машины, приветствовал меня Алексей.
– Вы что, в прошлый раз меня не разглядели? – съязвила я.

– Чего мне хочется на самом деле, ты знаешь, и молчу я об этом только потому, что ты опять заведешь старую песню: мне нет места в твоей жизни.

– Тебе не нужно любовное приключение, – поправила она. – Тебе нужен надежный человек рядом.

...умного человека ничто не может оскорбить, потому что правда — не оскорбление, а на ложь не стоит обращать внимания.

— Что для Торговца самое главное?
Торби задумался.
— Пожалуй, Семья. Все зависит от положения, которое ты занимаешь в Семье.
— Вовсе нет. Главное — это корабль.
— Говоря «корабль», вы подразумеваете «Семья».
— Как раз наоборот.

По мере того как Торби учился пользоваться мозгами, он обнаружил, что ему это нравится; мальчик превратился в ненасытного читателя, и Баслиму каждую ночь приходилось приказывать ему выключать проектор и ложиться спать.

Поскольку на каждой планете — свои сутки, свой год и свое летоисчисление, ученые пользовались стандартной секундой, длина которой вычислялась по радиоактивному распаду; стандартным считался год планеты — колыбели человечества, и единой датой отсчета — день, когда человек впервые добрался до спутника этой планеты, Сол III. Неграмотный мальчишка просто не мог пользоваться такой датировкой. Земля была для Торби мифом, а день — промежутком времени между пробуждением и отходом ко сну.