Кузин поднял руку до пояса и было неизвестно, что он собирался сделать: поднять выше и вытереть рукавом испарину со лба или откинуть полу пиджака и достать пистолет. Но пальцы Шелестова сомкнулись железным обручем на кисти его правой руки: – Спокойно, Степан Артемьевич!

Коган протянул руку поляку, пожал его сильную ладонь и завел мотор автомобиля. Машин в городе в это время суток было мало, да и сомневаться в том, что Станислав Радкевич мог не заметить за собой слежку, было наивно.

Света в окнах не было, в Москве соблюдалась светомаскировка, но Буторин все же рассмотрел ноги человека, сидевшего за кованными открытыми наполовину решетчатыми створками ворот. Шляпа валялась рядом, руки безвольно опущены, а с виска на щеку стекала кровь.

— Видишь, ворсинки вокруг отверстия приглажены, как при ожоге. Судя по пуле, я ее достал, это ТТ. Семь-шесть-два. Либо диверсанты, либо наши стреляли, тут не угадать. Но стреляли в упор, тут и ожог на одежде и сама рана со следами внутри стружки. Патрон-то большой.

Они стартовали одновременно. Семен из-под дуба, а убийца, перекатившись по земле в сторону от Тамары к дому. Чуть-чуть не успел, но в этот раз Серабиненко был уверен, что догонит. По движениям, по фигуре, он понял, что это не тот, с кем он столкнулся на крыше.

Семен снова вспомнил Лохштед. И то, как лежали немцы на холодном каменном полу замка, как будто спали. Он еще подумал, что так скорее всего и было, кто-где упал там и умер. У них на лицах не было следов мук, агонии. Просто заснули. Кто-то лежал с открытыми глазами, те, кого смерть застала у костра, окостенели сидя.

Враг был не только за спиной, но еще и под землей. Стреляли из подвалов. Из амбразур бомбоубежищ из окон, подвалов… И никто не знал, кто может ждать за углом. Старик с гранатой или ребенок с вальтером.

Чтобы успокоить самого себя он встал и обошел здание. Да. Такой декор шел с другой стороны здания, он был прав. Значит, фельдшера убили, положили под балкон и добили камнем, чтобы скрыть след от удара в висок.

Тело явно двигали. Крови вокруг раны нет, значит, вытекла где-то в другом месте. Раны на голове, особенно прижизненные сильно кровоточат. Семен обратил внимание на губы и руки убитого. Кожа на пальцах – черная, на кончиках и вокруг ногтей слезает. Как при сильном обморожении.

Бой шел примерно двое суток назад, даже не бой – побоище. Противник обошел позиции обороняющегося батальона, ударил с тыла.

Немец был в настоящем ужасе – он не мог поверить, что это не сон. Он беззвучно хлюпал ртом, лицо побагровело, выступили вены на висках. Влад отдувался, но делал свою работу. Глаза врага потихоньку закатывались, движения слабели

Брякнул металл – видимо, фляжка. Но – не у немцев! Шубин чуть не выругался. Кому там не лежится?! Ногу свело, а подождать полминуты – никак?!

«Действовать только ножами, никакой стрельбы, - заблаговременно предупредил Шубин, - скрытно подбираемся, пока наши шуты гороховые немчуру ублажают. Нападаем одновременно – их пятеро и нас пятеро…»

Унтер-офицер отметил движение краем глаза, но реакция запоздала. Метнулось что-то страшное, оскаленное, в бесформенной мешковине цвета лесной зелени! Острый нож вонзился в бок, продрал до кишок. Дыхание перехватило, свет померк. Обмякшее тело повалилось в траву.

Перебежчики заискивающе улыбались, по-щенячьи смотрели в глаза. Они стеснительно мялись, совали немцам листовки – те, и впрямь, считались пропуском в плен.

Человек тихо вскрикнул, но тут же ловко вывернулся и с размаху ударил Савельева прямо в нос. От боли перед глазами поплыли звездочки, и все же Алексей превозмогая боль, сумел размахнуться и врезать противнику. Кулак уткнулся в густые волосы. С размаху Савельев прыгнул вперед и свалил беглеца.

Алексей Савельев, наконец, очнулся от шока, он стоял с зажатыми ручками прожектора, который освещал место гибели его товарищей. Заминированное здание мельницы развалилось от двух взрывов, завалив осколками и обломками стен тела смершевцев.

Он успел наставить дуло автомата в темноту, как вдруг ослепительная багровая вспышка ударила его в лицо, опрокинула будто куклу и отнесла на несколько метров назад. Черная башня мельницы с оглушительным грохотом треснула и разлетелась во все стороны, заваливая периметр вокруг обломками досок и раскаленными осколками.

Договорить он не успел, грохнула крышка, закрывающая вход в подполье, застучали сапоги Горченко, спускающегося в подпол, а у самого лейтенанта вдруг будто граната в голове взорвалась от сильного удара Авдеихи, который она нанесла чугунком.

У Грошева на шее набухала кровавая полоса рваного разреза. Сам задержанный сжимал в залитой кровью руке осколок. В разбитое стекло завывал ноябрьский ветер. Бывший офицер и немецкий агент разбил стекло, пока никого не было в кабинете, и перерезал себе горло.

Алексей заспешил к кабинету, долго возился с ключами, потому что ему мешала кружка, полная кипятка. Наконец, скрипучая створка распахнулась от толчка плечом, лейтенант шагнул внутрь и ахнул – пол, стены и окно были залиты кровью. На полу лежал извивающийся в судорогах Грошев. Его тело тоже было залитой алой жидкостью.

Я хочу, чтобы ты встретила много интересных людей, чтобы вляпывалась во всевозможные идиотские истории, о которых ты потом обязательно мне расскажешь, договорились? Не бойся любить, Банни, а главное — не бойся принимать любовь.

Скольким еще людям мне придется разбить сердце, прежде чем ты соберешь осколки моего?

Чувства к Кэмерону — словно хорошая порция дорогого виски: сначала ты чувствуешь приятный, терпкий и слегка пряный запах, затем делаешь глоток и ощущаешь резкий вкус. Время будто замирает, а через несколько секунд этот виски обжигает все внутри, разливаясь пламенем где-то в области сердца.

Я с легкостью дружу с парнями, но как только они проявляют симпатию, я ощущаю себя уязвимой и начинаю злиться. Я боюсь разрешить себе чувствовать, Кэм, боюсь, что как только сделаю это, меня тут же оставят.

Когда ты любишь, а тем более когда видишь, что это взаимно, то чувствуешь, что начинаешь жить. А если тебе разбивают сердце, это значит, что до этого кто-то заставил его биться, понимаешь?

Девушки любят таких парней как Кэмерон. Он — нечто вроде прыжка с обрыва. В таких влюбляются сильно, окончательно и бесповоротно.

Но, может, именно так влияло разбитое сердце на богов и богинь Судьбы? Может, от неразделенной любви Мойры не становились страдающими, одинокими или ужасно несчастными? Может быть, боги и богини Судьбы с разбитым сердцем становились более бесчеловечными?

«Она будет и простолюдинкой, и принцессой одновременно, беглянкой, несправедливо обвиненной, и только ее добровольно отданная кровь откроет арку».

— Но жизнь — это нечто большее, чем счастье, Джекс!

Ее сердце отбило несколько лишних ударов. Она не делала ничего дурного или неправильного. Напротив, пыталась сделать что-то правильное, что-то благородное. Но ее сердце, должно быть, чуяло угрозу, продолжая колотиться все сильнее, когда дверь кареты распахнулась и она проскользнула внутрь.

Эванджелина верила в любовь с первого взгляда, верила в любовь, как была у ее родителей, в любовь, что живет в сказках. В любовь, которую она надеялась встретить на Севере.

Он чего-то лишился с тех пор, как она видела его в последний раз: будто раньше в нем была частица человечности, а теперь не осталось и ее.

Неизвестность — это не ад, это гораздо хуже. Ожидание, не имеющее конца, предела, конечной точки.

Все наши действия продиктованы либо страхом за благополучие наших детей, которых мы стараемся ог радить от опасностей, либо желанием искупить грехи собственной юности. И хотя сами мы уже взрослые, а наши тела успели состариться, внутри мы все те же испуганные, страдающие дети.

Они оба молчат. Стоят, не сходя с места, упиваясь друг другом. Во всяком случае, такое впечатление, что он не прочь выпить маму. Потом он протягивает руки и останавливается перед ней. Берет ее маленькие ручки в свои большие и почтительно целует их, словно святыню. Фу, как пошло. Не хочу смотреть, но не могу отвернуться.

Не замечая леденящего снега под ногами в чулках, Хелена пробежала через двор, потом под купольной аркой и наконец выбежала на улицу. Сквозь стук крови в ушах она смутно слышала позади мужской голос, кричащий ее имя. Она не оглянулась.

Я знал, что хорошее долго продолжаться не может. Чудесный день с любимой на пляже – это значит, что дома ждет беда.

Почему люди ненавидят карту своей жизни, которая появляется на их телах, морщины, но при этом восхваляют дерево вроде этой оливы или выцветшую картину, или почти заброшенное, необитаемое здание за их древность.

Шнырь замер в двух шагах от побоища, с удивлением и страхом глядя, как на землю валится тело Рыжего. Он видел его со спины, со стороны затылка. И там, на этом рыжем затылке, из маленькой черной дырочки, пульсируя забила кровь. Толчок, еще толчок, она стекала за воротник…

Женщина, от которой ждали самое большее – истошного визга или обморока, вдруг сделала невероятное. Перехватив руку Монгола с выкидным ножом, она резко ударила его коленом в пах. И когда налетчик согнулся от боли, она схватила его голову одной рукой, а второй вцепилась в руку с ножом. Урка и опомниться не успел, как лезвие вошло ему в горло под подбородком.

Буторин опасался, что старик начнет описывать все, включая свои ощущения и страхи, но тот ограничился тем, что сошел на берег и сразу по запаху понял, что покойники лежат давно. Ну, а уж пистолет в руке у одного и запекшуюся потемневшую кровь на груди второго он разглядел быстро. Понял, какая тут беда произошла.

Шелестов аккуратно прицелился в немца, одетого в брезентовый плащ, со «шмайсером» в руках. Грозно стегнул по кустам звук выстрела, человек в плаще упал на бок, будто у него подкосились ноги. Шелестов повел стволом и сделал еще два выстрела по другим целям.

Сколько продолжался грохот, Шелестов не знал. Он лежал в воронке, закрывая голову руками, а земля под ним вздрагивала и стонала, как живая, терзаемая огнем и металлом. Максим вжимался в нее и, кажется, шептал: «Потерпи родная, мы спасем тебя, потерпи…»

Шелестов нажал на спусковой крючок. Промахнуться с расстояния в сотню метров было сложно, Максим хорошо умел стрелять и сейчас он с торжеством видел, как его длинные очереди косят ряды немецких солдат, как падают по два, по три человека, сраженные пулями, как фонтанчики земли всплескиваются под ногами врага.

И в этот момент на немецких солдат обрушилось что-то тяжелое и, обняв обоих за шеи, повалило на землю. Одному из немцев Глеб сразу же перерезал горло, но второй – тот, которого насторожило кукование в неурочный час – оказался шустрее и, извернувшись, навалился на Глеба. Еще мгновение – и капитан почувствовал, как ему по ребрам полоснули чем-то острым, и бок сразу же зажгло.

Со всех сторон на бегущих собак и автоматчиков, стоявших на открытом пространстве двора, обрушился огненный шквал. Через несколько секунд фашисты и их псы уже лежали на земле – кто убитый, а кто тяжелораненый. Одна из собак скулила и пыталась подняться на ноги, чтобы снова бежать и бросаться на спрятавшегося за сараем врага, но ее кто-то добил короткой очередью.

Микола увидел, что шальная пуля, угодив в спину, пробила женщине левое легкое немного ниже сердца. Он перевернул Ганну на спину, положил ее простоволосую голову себе на колени. Женщина была еще жива, но в темных глазах ее была такая тоскливо-мутная пелена, что Миколе стало понятно – недолго осталось ей жить.

Следом за ними выскочили из кустов еще пятеро человек, одетых в светлые рубахи и с немецкими автоматами наперевес. Увидев, что на поляне никого нет, они тоже попытались спрятаться, и бросились, было, обратно в кустарник, но поздно - по ним со всех сторон начали стрелять. Двое упали сразу, третий был ранен.

Через минуту самолет, войдя в штопор, врезался в зеленый массив деревьев где-то на нейтральной территории. Но за несколько секунд до этого над падающим самолетом вспыхнул белой звездочкой парашют. «Мессершмитты», сделав разворот и не обращая внимания на летящего к земле парашютиста, умчались восвояси.