Мама пометила маршрут звездочкой в напоминание о том, что получила сотрясение мозга на тропе, пересекающей гребень. Или звездочка означала, что пройти по маршруту может только инопланетянин. Иными словами, я не была к нему готова. Вообще.

я была моложе и невиннее. Сердце было… чище. Горе — ожесточеннее. Чувства — намного острее. А теперь… Теперь я знала, что придурков и хороших людей в мире примерно поровну, если не две трети против одной. И горе, которое занимало большую часть моей жизни, тоже со временем пошло на убыль.

У меня был месяц. Может, в итоге я останусь здесь надолго, а может, и нет. Но я собиралась извлечь из пребывания в Пагосе максимум пользы. Мама, я вернулась!

Говорят, после самой темной ночи наступает самый красивый рассвет. А что, если это работает и в обратную сторону? После самых счастливых моментов даже самая обычная ночь ощущается как бесконечная, полярная и полная кошмаров.

Незаменимых людей не бывает, а дырку в сердце от несостоявшейся любви и недоотношений можно прекрасно заполнить дружбой, главное, чтобы она была искренней и настоящей.

Время всегда течет быстро именно тогда, когда хочешь поставить счастливый момент на паузу, чтобы он никогда не заканчивался.

Семнадцать – самое подходящее время, чтобы наделать немножечко глупостей и понять, что помимо желудка и кишечника в животе есть еще и бабочки. Очень много бабочек.

Снова красный. Очередной сигнал, который проще пропустить, притворившись кем-то, кто не может различить цвета и думает, что перед ним сейчас слишком насыщенный зеленый.

В момент, когда их губы соприкоснулись вдруг стало неважно все. Неважно, что они задерживались после отбоя. Неважно, что снова подул прохладный ветерок. Неважно, что из блока стаффов вышел человек. Неважно, что он их увидел. Неважно, что он пошел в их сторону. Были только он, она и тепло между ними.

Больше всего люблю просто думать как можно глубже. Свободные мысли в чистом виде. И все. Хотя думать свободные мысли в чистом виде – это в каком-то смысле все равно что создавать пустоту…

В моей жизни появлялись разные люди, но не остался никто. Каждый будто искал там что-то для себя, но не находил – и в итоге исчезал.

Именно ревность… — самая безысходная тюрьма на свете. Ибо в эту тюрьму узник заключает себя сам. Никто не загоняет его туда. Он сам входит в свою камеру-одиночку, сам запирается, а ключ выкидывает через прутья решетки.

В эпоху, когда больше никому ничего не интересно, мы утопаем в информации о совершенно ненужных нам людях. И если захотим, можем запросто узнать о них что угодно. Но только все равно не узнаем, что это за люди. Сами они так и останутся для нас неизвестны и непредсказуемы.

В этой жизни невозможно только побеждать. Должны быть и поражения. Как солнышко и дождь, вперемешку.

От простой дырки в зубе или затекшего плеча все твое распрекрасное видение этого мира летит к чертям. Все-таки человеческое тело очень хрупко. Такая сложная система — а теряет силы из-за всякой ерунды.

Кэти пошарила в своей коробке и извлекла изящный серебряный браслет с маленьким кулончиком в виде дельфина – вероятно, носила его до похищения. Примерила к фигурке девочки. Великоват… Неожиданно для Робин Кэти обмотала его вокруг голени куколки, а второй конец зацепила за ножку кофейного столика в гостиной. Значит, не ожерелье, а цепь…

Кэти подняла фермера и внимательно изучила кукольный домик. Сделав шаг назад, развернулась, подошла к песочнице и опустилась на колени. Следующим движением она погрузила игрушку глубоко в песок, а поверх насыпала высокий холмик. По мнению Кэти, вернуться в игру фермеру было не суждено.

Кэти развернула Джокера таким образом, что наконечник дрели уперся в голову фермера. Маневр был сложен для ее маленьких ручек – попутно приходилось одним пальцем придерживать кнопку инструмента, – и все же девочка, высунув от напряжения кончик языка, справилась. – О, нет, – вздохнула Робин. – Клоун прицелился дрелью прямо в голову фермеру…

Клэр отвела взгляд от Кэти. Оказывается, кричал лежащий на полу Ноа, держась за окровавленную ногу. Мелоди кинулась к сыну, а Клэр рассмотрела на его бедре колотую ранку, из которой еще сочились алые капли. Она вновь глянула на Кэти и заметила зажатый в кулачке карандаш с острым, испачканным в крови кончиком.

– Придется позвонить Питу, – с тихим отчаянием сказала она. Вера кивнула и заметно побледнела, а затем сказала четыре слова, которых Клэр избегала всеми силами: – Я сообщу в полицию. Короткая фраза поставила страшную точку: сегодняшнее происшествие – не просто досадное недоразумение, которое вот-вот разрешится.

– Алло… – Здравствуйте, это Клэр Стоун? Голос мужской, довольно официальный. Точно банк. – Да, слушаю. Она прислонилась к стене. – Э-э-э… Вы ведь мама Кэти Стоун? Клэр заморгала. Секунда шла за секундой, а ей никак не удавалось выдавить ни слова. – Д-да… – наконец выдохнула она. – С вами говорит инспектор Перес из управления полиции Джаспера. Миссис Стоун, мы нашли вашу дочь.

Не так уж они и хороши. И для букета не годятся – слишком высокие. Мама никогда их не срезает. Все же для чего-то эти растения нужны… Дети ежедневно ходят в поле с небольшими ножиками и срезают с цветов коробочки. – Это наше самое ценное сокровище, – говорит Отец. – Знаешь, как оно называется? – Да. Мак.

Едва стоило отойти от сценария и сказать что-то, чего не мог ожидать духовный лидер, как все сразу становилось на свои места. В такие моменты членам секты приходилось думать и искать правильный ответ. На долю секунды они становились самими собой. И в это мгновение были не хорошими, а никудышными лжецами.

Хлюп. Чпок. Парнишка съежился и затаил дыхание. Хлюп. Чпок. Шаги удалялись. Мальчику казалось, что легкие сейчас лопнут, но он боялся дышать. «Я на куски тебя порежу». Хлюп – чпок, хлюп – чпок.

Все случилось, как в замедленной съемке – мальчик шагнул вперед, взмахнул чем-то, со свистом рассекая воздух, – и он ощутил адскую боль в колене.

– Он прав, – сказала миссис Флетчер. – Семья – это главное. – Ты же знаешь, мы не были семьей, – ответила Эбби. – Для меня были, – с вызовом заявила Иден. – Это ты себе внушила. Мы никогда не были семьей. – Тон лейтенанта Маллен опять стал резким. – А Моисей Уилкокс никогда не был нам отцом. Мы попали в секту, которую создал этот ублюдок. В конце концов именно он забрал всех с собой в ад.

– С ним всё в порядке? – Иден дрожала и чувствовала, что вот-вот упадет в обморок. – Дайте ему трубку. – Все хорошо, он спит. – Звук был искаженным, металлическим. Поистине воплощение зла. Голос безнадежно испорченного человека. – Чего вы хотите? – Пять миллионов долларов. Или мальчишка умрет. – Да вы шутите! У меня нет таких… – Лучше поищи деньги, если хочешь увидеть сына.

Принц бросает взгляд на двери вагона. – Вообще-то, я ему солгал. Человек в черных очках и с чемоданом позади нас, а я сказал тому, который ищет чемодан, что он в вагоне перед нами. – И чего ты пытаешься этим добиться? – Это всего лишь догадка, но я уверен, что в чемодане спрятано что-то ценное. Я имею в виду, если кто-то делает все, чтобы что-то найти, очевидно, что это что-то чего-то стоит.

– Забавным? В пистолетах нет ничего забавного. Даже если налепить на пистолет наклейку с Томасом, он все равно не станет забавным. «Томас и его друзья» – это для детей. Так что забавные игрушки и пистолеты – это совершенно разные вещи.

– Дедуля, когда был в деле, скольких людей ты убил? Налитые кровью глаза Кимуры сверкают. «Он хоть и связан, а все равно готов наброситься на меня в любой момент». – Я убивал людей, – говорит ему Принц. – В первый раз убил, когда мне было десять. Одного. В последующие три года – еще девятерых. Всего десять. Твой счет больше моего? Или меньше?

– Это был вопрос жизни и смерти: или он, или я… А как насчет той совсем простой работы, когда я должен был прийти в фастфуд, попробовать их новое блюдо и устроить там целое шоу напоказ – мол, аах, как вкусно, как потрясающе вкусно, просто слов нет, да это же настоящий взрыв вкуса! – Ты что, хочешь сказать, что невкусно было? – Очень даже вкусно было, ага. Только в том фастфуде реально был взрыв!

– Ты мне говорил положить чемодан с деньгами на багажную полку, помнишь? – Ну, говорил. – Мне эта твоя идея понравилась, так что я пошел в багажное отделение, чтобы взять его. Ну, в отсек для хранения багажа – в другом конце вагона. – Прекрасная идея. И что? – Его нет.

– Твой папочка был очень точен относительно деталей, – бубнит Лимон, загибая пальцы один за другим. – Спасите моего сына. Верните выкуп. Убейте всех похитителей. Так что все его мечты исполнены. Старший Минэгиси четко расставил приоритеты. Главное – спасти жизнь его сына, потом деньги, потом – смерть похитителей.

– Какое это имеет значение? – Такое, – сказал Лео, широко расставив руки, – что кто-то сделал это. Кто-то здесь убил его. Кто-то, кто сейчас ходит по музею. Ты, я, Рейчел, Мойра. И ты отказываешься это видеть.

Имей в виду, дочь моя, что я посылаю тебе эти карты, опасаясь, что они не только покажут тебе будущее, но и сделают его неотвратимым. Ты должна быть к этому готова, должна принять это. И да совпадут твои желания с волей карт, ибо царствовать будет только один.

Отчасти я понимала: будет лучше игнорировать то, что я видела и слышала в тот день, выстроить барьер между собой и Лео, Рейчел, Патриком. Между миром музея и тем, что мне было нужно для достижения цели – поступления в аспирантуру, жизни за пределами Уолла-Уолла. В вопросе Лео содержался намек, который начал беспокоить и меня: «Почему ты вмешиваешься в наш мир?»

– Она не нападет на тебя. – Знаю. Хотя я не могла сказать этого с уверенностью. Было что-то такое в вещах, находившихся в Клойстерсе – произведениях искусства, даже цветах, – что наводило на мысль, будто они могут ожить.

– Ты можешь разобрать эти слова? – спросила Рейчел, проследив за моим взглядом. – Regno, – прочитала она, указывая на фигуру на вершине колеса. – «Я царствую», – рефлекторно отозвалась я. Она кивнула. – Regnavi. – «Я царствовал». – Sum sine regno. – «Я без царства». – Regnabo. – «Я буду царствовать».

Какой-то мужчина, приложив обе ладони раструбом к стеклу, смотрел на нас. Он встретился со мной взглядом, затем толкнул дверь и вошел, наклонившись, чтобы не удариться головой о верхнюю часть рамы. – Патрик, будьте добры, подождите немного. Мне нужно разобраться с этим. «Этим» была я.

– Как думаешь, есть смысл спрашивать его о Тарпе? – спросил Бернард. Ханна пожала плечами. – Можно и… Остаток фразы потонул в грохоте выстрела. – Ложись, ложись, ложись! – заорал Бернард, прежде чем успел осознать происходящее, и толкнул Ханну на землю.

– Где вы были прошлой ночью? – спросил Бернард. – Какая разница? Не дома. – Фрэнк Джульепе был найден мертвым в своей квартире прошлой ночью. Тарп вытаращил глаза, а потом расхохотался безумным смехом, полным злобы и удовлетворения. – Правда? Сдох, значит?! Отличные новости! Мир стал лучше! Он мучился? Надеюсь, что да!

– Вы знаете, что у осьминога на вашей шее всего шесть ног? – спросил Митчелл, убирая фото в карман. – Ага, – ответил бармен. – У осьминогов восемь ног. Губы бармена дрогнули. Не глядя на Лонни, он ответил: – У этого – шесть.

Джейкоб совершенно не помнил, как арестовывал Блейза за кражу со взломом и писал рапорт. Скорее всего, это было не особо интересное дело… Получите, распишитесь – тюремный срок. К тому же с тех пор прошло больше пяти лет. Выслушав это пояснение, Митчелл поинтересовался, не забывает ли Джейкоб принимать таблетки от Альцгеймера. Уязвленный, тот лишь сухо усмехнулся.

– Любил, значит, повеселиться… – протянула Ханна. – Ага. Ящик оказался набит секс-игрушками. Здесь были фаллоимитаторы, вибраторы, наряды для ролевых игр, включая несколько пар наручников, тюбики смазки, мужские мастурбаторы… Презервативов Ханна насчитала пачек восемь. То ли Фрэнк Джульепе был оптимист, то ли правда вел очень активную половую жизнь.

– Почему вы упорно зовете меня Дэвином? – Потому что это твое имя. – Меня зовут Майки! – Не заливай! Мы прекрасно знаем, что ты – Дэвин Деркинс. – Дэвин Деркинс? – удивленно переспросил арестант. – Это ж мой приятель! Так вы думаете, что я – Дэвин? Ха! Вы не того взяли! У Дэвина грипп, вот он и попросил меня помочь. Я не ваш клиент! Отпустите меня!

Ей невыносимо собственное бессилие перед этим апокалипсисом, когда коллективные озверение и глупость сеют смерть.

Все проблемы устраняются способом бегства — думает она. Но порой наступает момент, когда нужно вернуться к истокам.

Шахматные фигуры превращаются для нее в персонажей театральной пьесы.

Словом, теперь ты знаешь овечий секрет. Они манипулируют нами, да так, что большинство из нас понятия об этом не имеет. А источник их силы — тот самый «коллективный разум».

Пусть беснуются без меня. Лучше я спокойно побуду в одиночестве. НЕ ВЫНОШУ всех этих болванов.