Я называю это танцем разводящейся четы. Первый партнер делает попытку поцелуя, второй ее отвергает, первый делает вид, что не заметил. Мы уже давно танцуем этот самый танец.

Теперь я отчетливее видела его лицо. Оно было не таким угрожающим, как тон, но язык тела внушал ужас. Он насмешливо хмыкнул, глядя на нож. – Ты на многое способна, Лора Моррис, но тебе не хватит духу убить кого-то собственноручно. Ты делаешь это посредством телефона или клавиатуры. А вот я... что ж, я неизвестная величина, верно? Ты не знаешь, на что я способен.

– Горько это говорить, но ближе к концу я хотела повесить трубку, – созналась Мэри. Снова захотелось дать ей пощечину, на этот раз такую сильную, чтобы зубные протезы улетели через всю комнату. Не услышать финального вздоха самоубийцы – это все равно что часами ждать концерта, а потом уйти, как только певец выйдет на сцену.

Через двадцать два дня после того как я спасла Шантель, мы наконец-то оказались в одном помещении. Бархатный занавес окружил гроб, прежде чем тот отправился в печь. Я взяла экземпляр распорядка траурной службы и положила в черную сумку, которую брала на все похороны. Именно в ней я хранила остальные распорядки служб. Шантель была пятнадцатой. Моя коллекция становится довольно внушительной.

Я знаю о том, что им требуется, больше, чем знают их братья, сестры, родители, супруги, лучшие друзья или дети. Я понимаю их, потому что знаю, что для них лучше всего. Если они даруют мне доверие, я вознаграждаю их, доходя хоть до края света, чтобы помочь. Я облегчаю их страдания. Пресекаю все плохое, что случилось в их жизни. Спасаю от себя самих. Вот кто я такая: спасительница заблудших душ.

– Я собирался спрыгнуть прямо перед поездом, и все было бы кончено. Но его не было слишком долго, и я передумал. – Пока вы ждали, думали о том, как может ощущаться смерть? – Никак, потому что после смерти ничего нет. – Она даст вам покой? – Жизнь не дала, поэтому могу только надеяться. О чем бы я его ни спросила – он уже задавал себе этот вопрос прежде. Он принял это решение отнюдь не в спешке.

Здесь считается, что каждый имеет право жить или умереть на своих условиях. Каждый сам должен решить, покончить с собой или нет – если, конечно, это делается не под угрозой и не вредит никому другому, – и мы не пытаемся отговорить от подобного шага. Нас обучают нужным эмоциональным приемам – как оставаться с ними до последнего вздоха, буде таково их желание. Мы слушаем, но не действуем.

– Нас не представили друг другу должным образом. Я – Зои Бентли, криминальный психолог, – сказала она. – Я надеялась, что мы сможем поговорить.

Офицер Вероника Марсен. В принципе, назваться можно было и Ежевикой Фигарсен. Слабо верилось, чтобы полиция штата была так мало осведомлена о стрельбе в магазине. Шеф давала им апдейты буквально по часам. Кто сейчас был на проводе?

– Мистер Хоффман, где вы были вчера вечером? – Здесь, – кашлянув, ответил Аттикус. – Один? – уточнил Лонни. – Ну да. – Прямо всю ночь? – упорствовал детектив. – Ну а как же. – И чем занимались? – гнул свое Лонни. «Пил и плакал». – Работал, – ответил Аттикус. – Работы уйма.

– Да не спеши, Фред, – мирно сказал Джейкоб. – Ну подумаешь, простой серийный убийца, ищет сейчас свою очередную жертву… Ничего страшного, можно и подождать.

Иногда Митчелл видел себя кем-то наподобие гончей. Когда вынюхиваешь след, ловишь запах, преследуешь по пятам, настигаешь… Бывает, что запах иногда рассеивается, и тогда гончая обнюхивает все вокруг, пытаясь поймать его снова, делает несколько неверных выпадов, но наконец возвращает след и устремляется в погоню.

– Что за парни? – Да так, всякие разные, – Дебби пожала плечами и отерла глаза. – Вы же знаете, как она выглядела. – Между прочим, нет, – сказал Митчелл. – Интересно было бы узнать. Дебби растерянно моргнула. – Как же вы тогда… – Нам неизвестно, как она выглядела при жизни, – деликатно пояснил Митчелл.

Я была уверена: у него есть свои причины, какая-нибудь психологическая травма, превратившая его в бесчувственного робота. Судя по крупицам, рассказанным Джошем, детство Алекса было еще хуже нашего, хотя деталей из брата мне вытянуть не удалось.

Под ледяной оболочкой он был человеком, как и все остальные, и его разбитое сердце разбивало мое во сто крат сильнее.

Не нужно лезть из кожи вон, чтобы тебя любили, Ава.

Я жаждал ледяного, безразличного оцепенения, но боялся, что это и есть моя кара — гореть в пламени собственной агонии до конца вечности.

Ты — все, в чем я нуждалась, сама этого не зная, и с тобой я чувствую себя безопаснее, чем с любым другим человеком на планете.

Умберто нравилось слово «покой» — многозначный итальянский термин, гибко вписывающийся в «миротворчество», «умиротворенность» и даже обладающий переносным значением: так говорят и о потере либидо.

Сабрина долго смотрела на это неуместное, нежелаемое ci tengo, слушая порывы первой осенней грозы, вспоминая Венецию и те магические, желающие защитить объятия, которые порой становятся оковами.

— Время — не наше, время — Бога! В наших руках — лишь текущий момент, но он — не время, он проходит. Мы можем стать его хозяевами, мы можем использовать его на благо себе и другим, но у времени лишь один господин, Господь.

— Вы не представляете, он ведь все одеяло тянет на себя, руки-ноги разбрасывает, я просыпаюсь на самом краешке кровати, потому что замерзаю во сне, — воспользовавшись моментом, тихим шепотом затараторила Линда. — Ну вы посмотрите, это же просто классика жанра: он отворачивается, она шушукается за его спиной!

Старинная пословица запрещает итальянцам жениться, начинать путешествия и любые новые дела, тем более те, что требуют креативности, по вторникам и пятницам — дням Марса и Венеры. Короткая неделя была придумана в этой стране задолго до получения полных гражданских прав.

Как зло порождает другое зло, так и одно горе может породить другие беды, которые будут до бесконечности расходиться кругами от исходной точки. Прервать этот порочный круг невозможно, и я со смирением это принял. Но можно поставить волнорезы. Они хотя бы чуточку смягчат последствия, сделают их не столь разрушительными.

Сережа Зарубин отпускал ехидные замечания и давал ценные советы, а Настя смотрела на них и думала о том, какая же она счастливая. Только сейчас, на пороге шестидесятилетия, она начала понимать, что в момент выхода в отставку вступила в самую лучшую пору своей жизни, когда можно делать не то, что должна, а то, что хочется, что действительно интересно, приносит удовольствие.

Господи, как это противно! И как муторно! Как скучно! Служба собственной безопасности когда-то создавалась с вполне благородной целью: выявлять и пресекать должностные преступления в среде сотрудников милиции. И во что она превратилась? Впрочем, милиция тоже на месте не стояла, превратившись сперва в полицию, а теперь вообще непонятно во что…

«Да уж, - с неожиданной тоской подумал Сташис, - времена изменились кардинально. Когда-то человека с милицейским удостоверением пропускали всюду и безропотно, но это было так давно… Теперь полицию ни в грош не ставят, и любой охранник считает себя вправе нам отказывать, не пускать, запрещать. Кто-то же виноват в том, что так стало. Но кто?»

Владение приемами, свидетельствующее о специальной боевой подготовке, возможность получать полную информацию о наличии и состоянии камер наружного наблюдения, умение собирать сведения об образе жизни и маршрутах передвижения будущих жертв – все говорит в пользу того, что речь идет именно о полицейском. Ну что ж, больному легче, хотя бы понятно, где искать.

Сегодня он, как и всегда, сидел на скамейке в соседнем дворе. Тишина не была полной, рядом трасса, Третье кольцо, машины проезжают круглосуточно, и на шорох за спиной Олег внимания не обратил. Почувствовал прикосновение грубоватой ткани к шее и челюсти и почему-то мгновенно понял, что сейчас умрет. «Вот и хорошо, - успела промелькнуть последняя мысль. – Вот и слава богу. Наконец-то».

Жизнь слишком коротка, и не стоит тратить ее на то, чтобы лелеять в душе вражду или запоминать обиды.

И вот, сидя с книгой на коленях, я была счастлива; по-своему, но счастлива. Я боялась только одного – что мне помешают.

Иногда одно слово может прозвучать теплее, чем множество слов.

Быть вместе – значит для нас чувствовать себя так же непринужденно, как в одиночестве, и так же весело, как в обществе.

Уважай себя настолько, чтобы не отдавать всех сил души и сердца тому, кому они не нужны и в ком это вызвало бы только пренебрежение.

Факт остается фактом, Корея довольно безопасная страна, где не страшно отпускать детей одних играть во дворе.

А на самом-то деле в России просто во всех помещениях тепло. Но корейцам этого не понять. Они вообще ребята закаленные. В минус 15 ходят в пальто нараспашку и пьют американо с кусочками льда. Младенцы с голыми ногами, дети без шапок и в кроссовках. Зимние детские комбинезоны и обувь на меху – невиданная диковинка. У меня от одного взгляда на них мороз бежит по спине. Наших бы бабулек сюда…

«Умный человек освоит хангыль всего за одно утро, но даже глупому понадобится не более 10 дней». Седжон Великий

Корея – это страна, в которой невероятный симбиоз запада и востока родил новые религиозные веяния. Где церкви стали доходным бизнесом, освобожденным от уплаты налогов. И при этом Корея смогла сохранить свою яркую национальную идентичность. Настолько яркую, что отголоски шаманизма можно встретить даже в христианской церкви.

Квентин Тарантино полюбил кино с детства. Еще будучи школьником, он проводил свободное время перед телевизором, поглощая сериалы, киноклассику (фильмы с Эбботтом и Костелло), а также произведения авторов Нового Голливуда (Николс, Бурмен…). Первым рабочим местом Тарантино — и как тут не подумать о провидении? — стал кинотеатр.

В конце 1950-х — начале 1960-х годов французский кинематограф пережил период обновления. Словно весенний дождь прошел над крышами Парижа. Появились молодые режиссеры, влюбленные в кино и страстно жаждущие перемен — как в искусстве, так и в жизни. Как правило, они придерживались левых взглядов, а потому весьма скептически относились к буржуазии и любым проявлениям буржуазности в культуре.

При производстве фильмов Голливуд, как и положено фабрике, следовал четким правилам и алгоритмам. Отсюда ориентация на жанровое кино, клише и актерские амплуа — героев-любовников, роковых красавиц и т. д. Если в Старом Свете художники предпочитали не связывать себя жанровыми условностями, то их голливудские собратья всецело на эти условности опирались — и ощущали себя вполне комфортно.

Северный полюс! Мы стоим на оси земли, в точке, где сходятся все линии долготы и все часовые пояса, где стороны света и время суток теряют свое значение. На протяжении веков это место очаровывало человечество и будоражило воображение поколений исследователей. Многие погибли во льдах и холоде, пытаясь добраться сюда.

Если мы не справимся, то Арктика для будущих поколений будет совсем другим миром со свободным ото льда океаном, где можно будет на шлюпке добраться до Северного полюса, где вымрут белые медведи, где природные явления, приведенные в движение теплой, свободной ото льда Арктикой, повлекут за собой экстремальные погодные условия в северном полушарии.

Впечатление, что эта замерзшая местность никогда не меняется, ошибочно. Лед под нами вдвое тоньше, чем во времена Нансена. И наше поколение, возможно, последнее, которое увидит Арктику, покрытую льдом круглый год.

До сих пор у нас не было достаточно данных, чтобы понять и объяснить изменения, происходящие в арктической климатической системе; наблюдения зимой вообще отсутствовали, потому что даже самые сильные научно-исследовательские ледоколы еще не смогли добраться так далеко на север. Данные, которые мы соберем, будут использоваться еще не одним поколением ученых.

Неизвестность за кромкой льда завораживала и будоражила воображение. За стремление изучить эти неизведанные просторы многие первооткрыватели и их команды заплатили жизнью.

Арктику надо принять. Ее красота — это бесконечный простор льдов. Полная тишина, прерывающаяся тихими, скрипящими и скрежещущими звуками, которые создают льдины, находящие друг на друга. Ледяной воздух, едва заметная суета снежинок на ледяной поверхности, неповторимый свет, который в течение дня плавно меняется.

Теперь казалось, что все плохое осталось позади. Как у Бродского. Нет проблем, всех печалей, троек в зачетке, неразделенной большой любви.

– И сколько лет мы с тобой в итоге продружили? Года четыре? – Шесть лет, – опять поправила я, – Долгих, ты нарочно меня злишь? Думала у тебя проблемы только с русским языком, а ты и считать не умеешь. Сколько пальцев показываю? – продемонстрировала я Пашке не самый приличный жест.

Засмотриваюсь в родные зеленые глаза, и мир на мгновение застывает. Я часто борюсь с желанием подойти к Нему, крепко обнять и, уткнувшись носом в шею, негромко во всем признаться.